События начинаются с дня, когда 15-летний Вася Абрамов покидает родительский дом и отправляется учиться в сельскую школу. В эти годы революция меняет жизнь крестьянских детей даже там, где они считали себя наиболее уединенными. Вася тащит свои учебники через болотистые поля и овраги, поддерживая путь своей интуитивной любви к знаниям, несмотря на трудности и нищету....
- Ну, Васька, вознесехомся на небеси чердачные? - спрашивал меня Потапов, когда все, одурев от зубрежки, замертво валились на свои матрацы.
- Вознесехомся, Васька, - отвечал я, вытаскивая из-под матраца Майн Рида или Жюля Верна.
Только забравшись с лампой на чердак, и забывали мы о законе божьем и церковнославянском языке.
Между тем наступила уже зима, на чердаке мороз пробирал нас до костей. Мы подкладывали под себя ватные пиджаки, укутывались одеялами, и все-таки, прежде чем перевернуть страницу книги, надо было долго отогревать у лампы окоченевшие пальцы.
Но вот приходим мы однажды в чайную обменять книги; Мария Степановна и Степан Иванович встречают нас, как всегда, приветливо, только за перегородку, где стоят книжные шкафы, не пускают и говорят:
- Вам, милые Васеньки, больше не велено давать книг.
Мы думали, что вышло запрещение всем ученикам читать книги, но оказалось, что не всем, а только нам двоим. Домна нажаловалась на нас Удаву: Васьки, мол, с лампой на чердак по ночам таскаются книжки читать, керосин зря изводят, а начитавшись, без ума становятся - во сне невесть что кричат, ребят пугают, спать никому не дают; ребята в сени их выволакивают на матрацах.
"Поглядели мы издали на книжные шкафы и вздохнули горько - не видать нам их больше. Мария Степановна и Степан Иванович тоже стояли опечаленные: мы были их любимыми читателями.
- Больше, чем вы да вот Ванечка, никто в Пудоже не читает, - говорили они.
Они даже чаем с баранками поили нас за то, что мы много читаем. И вдруг такая беда: любимые читатели без ума стали - и будто бы от книг!
Выйдя из чайной, мы остановились посреди площади в горестном раздумье: как нам теперь жить без книг?
- Жаловаться надо, - вдруг решительно сказал Потапов.
На кого жаловаться? На Удава? Мне и в голову не приходило, что на Удава можно жаловаться. Какие на него могут быть жалобы, раз он поставлен над нами начальником!
- Так ведь он начальник, - сказал я.
- Ну и что из того, что начальник? - сказал Потапов. - А кто старше: надзиратель или инспектор?
Надзиратель по своей службе у воинского начальника носил офицерские погоны, а у инспектора погонов не было, и поэтому мне трудно было ответить на этот вопрос. Но все-таки, подумав, я ответил, что инспектор будет постарше.
- То-то! - сказал Потапов. - Вот инспектору и пожалуемся. Чего нам бояться?
Но жаловаться инспектору нам не пришлось.
