В Деве в саду Антония Байетт создает невероятно напряженную атмосферу, полную загадок и внутренних переживаний. Книга раскрывает сложные человеческие драмы на фоне величественного английского ландшафта, оставляя читателей с подозрением и захотевшими узнать больше до самого конца....
Ну, как он? Как Маркус?"
"– В порядке. Не то чтоб совсем в порядке, но они его хотя бы нашли. Дэниел был прав: он пошел в ту психбольницу, а там не знали, кто он. Теперь он там и лежит, говорят, болен, но чем и насколько серьезно – пока не известно. Но главное, что родители остались там с ним и весь дом в моем распоряжении.
Она провела Александра в гостиную:
– Не хочешь чашечку кофе?
– С удовольствием, – вежливо отвечал Александр.
Фредерика принялась деловито и не слишком ловко греметь чем-то на кухне.
– У меня совесть неспокойна, – признался Александр. – Маркус ведь приходил ко мне, говорил, что Симмонс сходит с ума, а я его всерьез не принял.
Почему-то – вовсе без связи с тем, что должен был чувствовать тогда Маркус, – Фредерика пришла в ярость:
– С какой стати он к тебе явился? Нес всю эту чушь? Они оба сумасшедшие… А ты что тогда сделал?
– Я… я решил, что это все с сексуальным подтекстом. Посоветовал Маркусу с ним не общаться.
– Правильно. Это разумно.
– Выходит, что не слишком-то.
– Из-за меня?
– Мне казалось, я не имею морального права. Это совращение малолетней. Твой отец мне доверяет и так далее…
– Не слишком-то красиво все это мне выкладывать.
– Брось. Ты сама не ангел.
– Я?
– Конечно. Иначе мы бы не говорили о себе, а беспокоились о Маркусе.
– Наше беспокойство ему ничем не поможет. О Маркусе и раньше бесполезно было беспокоиться, а теперь тем паче.
– Как он, расскажи.
– Я уже сказала: не знаю.
Они молча пили кофе и думали о двух странных, невозможных людях, с которыми, однако, так долго жили бок о бок.
Проснулся телефон. Звонила Уинифред. Маркусу стало хуже, он не ест – не хочет или не может. В основном без сознания, перевозить опасно. Уинифред остается с ним.
– А папа?
– Говорит, что тоже останется.
Отношений между матерью и дочерью в обычном смысле почти не существовало. Фредерика не сочувствовала матери, а та сочувствия и не ждала.
