В Деве в саду Антония Байетт создает невероятно напряженную атмосферу, полную загадок и внутренних переживаний. Книга раскрывает сложные человеческие драмы на фоне величественного английского ландшафта, оставляя читателей с подозрением и захотевшими узнать больше до самого конца....
Фредерика сказала:
– Так странно: я одна в доме и мне совершенно нечем заняться.
На том конце провода повисло оторопелое молчание.
Фредерика продолжала:
– Я ужасно себя чувствую. Раньше была пьеса, а теперь эта противная, идиотская история с Маркусом, и больше ничего… Мам? Ты меня слушаешь?
– Да.
– Я, может быть, на несколько дней уеду к подруге.
– К какой?
– К Антее. Помнишь Антею Уорбертон? Миленькая такая, играла в самодеятельной части спектакля.
– Да. Извини, я сейчас ничего не соображаю, волнуюсь из-за Маркуса.
– Ты точно не против?
– Нет-нет, почему ты так спрашиваешь?
– Ну, я думала, может, я тебе зачем-то понадоблюсь…
– Нет. – Уинифред подумала, что в отсутствие Фредерики ей как раз может хватить сил и спокойствия на Билла и Маркуса.
– Ну что ж, жаль, что моя помощь не требуется. Тогда я уеду. А может, останусь. Я сказала Уилки и Александру, чтобы больше его не искали.
– Спасибо.
– Он что-нибудь говорит?
Маркус умолял пустить его к Лукасу. Кричал родителям, чтобы убирались.
– Нет, почти ничего, – отвечала Уинифред. – Ему плохо.
– Ну ладно. То есть ужас, конечно. Так вы точно сегодня не вернетесь?
– Точно.
– У тебя от этих дел совершенно ужасный голос. Обо мне не волнуйся. Если не справлюсь с хозяйством, уеду к Антее. Я буду позванивать.
– Спасибо.
– Может, все и обойдется еще, – с ноткой сомнения сказала Фредерика. На том конце провода была черная пустота. Уинифред от усталости просто повесила трубку.
– Ну, как он? – спросил Александр.
– Ему хуже. Они сегодня домой не приедут.
– Что с ним такое?
– Она не сказала. Она мне вообще ничего не говорит. Не доверяет. У нее только он любимый сынок.
– Нельзя ее сейчас обвинять.
– Еще как можно! И я лично обвиняю! Я…
– Наверно, я пойду.
– Нет! Не уходи! Прости меня. Я всем действую на нервы, но это только потому, что сама не знаю, что мне делать. Я никуда не вписываюсь, я все делаю, чтобы меня увидели, а меня не замечают. Я согласна: сейчас это не важно.
– Перестань вертеться, ты не на сцене. Все, я пошел. Я не могу сидеть в доме твоей матери и думать о тебе, когда такое происходит.
– Не уходи! Останься. Мне страшно одной в этом доме.
– Останусь – и что мы будем делать? Я один раз обманул их доверие. Теперь еще раз? Нет уж.
Фредерика не желала ничего знать.
