Новый казенный кафтан жал под мышками, узкие портки давили в паху, про козловые башмаки с квадратными носами и говорить нечего — в таких сидеть хуже, чем на дыбе висеть. (Башмаки-то, впрочем, Суков скинул. От работы отвлекают.)
— Не в чем мне виниться, — ответил измайловский чашник дерзостно, но с дрожанием голоса. — Ничего злодейского отроду не совершал и не мыслил.
— Ну так, так, — вяло согласился дьяк, приглядываясь опытным глазом.
Видал он на своём веку всяких, ничем Сукова было не удивить.
Этот ерепениться будет до второй виски. На первом кнуте обязательно сомлеет. Надо будет водой облить, вдругорядь подвесить. Тогда все, что нужно, покажет. Часа на полтора работы, потом можно передохнуть, квасу с баранками покушать.
— Не бреши, блядий сын, — укорил злодея Ипатий.
— Сам такой! — выкрикнул Никитин, удивив такой смелостью расспросителя, который внес в первоначальные расчеты поправку: видно, без третьей виски не обойтись. Тогда нечего попусту время терять, а то непимши-не-жрамши останешься. Мигнул кату: ну-тко! И всё пошло, как предвидел бывалый дьяк.
Разодрали на Митьше платье, связали за спиной запястья, прицепили к веревке. Подручный палача мочил в ушате кручёный кнут.
Больше, чем боли, ужасался сейчас Дмитрий позора. Дворянского сына по голому бить — стыдно это. В самом-то телесном наказании зазору нет. В детстве, бывало, и тятя порол, когда было за что. Да и при царском дворе раза два доставалось, по юношеской глупости: но били не кнутом, чем воров бьют, а батогами и с сохранением чести, через рубаху.
Однако кто в Преображенский попал, о чести забудь. Вот что благородному человеку всего страшней. Только бы не закричать, не заплакать, мучителей не затешить!
Так он думал, пока палач веревку кверху не рванул. Когда кисти рук навыверт заломило, да ноги на цыпки приподнялись, забыл дворянский сын и о позоре, и о своем зароке. Хрустнули суставы, затрещали мышцы, вскинуло бедное Митьшино тело под самый потолок, и заорал он в нестерпимой муке, захрипел горлом, как орали и хрипели до него в этой избе многие.
Дьяк к ору был готов, заранее пихнул в уши кусочки трёпаного мочала.
Когда у вопрошаемого рот закрылся, а глаза на место упучились и захлопали, Ипатий затычки вынул, нацепил очки, прочёл с самого первого листа (их в деле много было):
— Показывает на тебя, Митьку Никитина, новодевичья прислужница сенная баба Малашка Жукова, что был ты у царевны Софьи на Успенье и некую шкатулку ей передавал, говоря при том тайные слова.
