Автор
В тени старого дома, я первыми услышала шаги. Его холодные пальцы касались подбородка, а слова изрекались безжалостно. Давид — имя моего палача, теперь он здесь, в этой темноте. Страх заставляет сердце биться чаще, и я понимаю, что не могу убежать от этого злого существа.
Я перестала различать эти тонкости с тех пор, как упал чертов мешок, оголяя мое тело.
На него я посмотрела не сразу.
Сперва распахнула стеклянные от страха глаза, привыкая к свету, затем тревожно облизнула губы. Ни тело, ни губы — он их не трогал никогда. Он только сделал меня сиротой, а это куда больнее первого секса с ним. Я почему-то была уверена в этом.
Вот мы и встретились, Дава. Ты помнишь меня?
Сердце, загнанное в тиски обстоятельств, гулко забилось.
Взгляд моментально уперся в мужские брюки — настолько он близко к моему телу стоял.
С шумом сглотнув, я наткнулась на кулаки. На крепко сжатые, на широкие. Одна его рука сжимает холодный металл, дуло ожидаемо смотрит на меня. А на левом мизинце плотно натянут перстень. Я много раз видела его на фотографиях.
Что этот перстень значит для тебя, Давид Жестокий?
Если он важен для тебя, я заберу его вместе с твоей жизнью.
— Грех мой, вот ты и попала.
Меня передергивает от его голоса.
Он снился мне в кошмарах много раз.
Похож. До боли похож. Я этот голос из тысячи узнаю и даже после смерти — помнить буду.
И смех его… я содрогнулась.
Веду подбородком вверх, встречаясь с ним взглядом. Глаза в глаза. Его такие темные, а мои — кажется — выдают все без остатка.
Я не просто твой грех. Ты догадываешься об этом?
Я твой конец.
— Восемнадцать есть?
Его голос страшно хрипит.
Я отдана на растерзание настоящему хищнику. Кинута ему в клетку, ему в пасть.
А ключи от клетки я собственноручно выбросила. Добровольно все пути себе отрезала. Ты мой смысл жизни, Давид. Месть — смысл жизни.
— Мне двадцать два.
За туманом в его глазах уже ни дьявола не видно. Давид уже не здесь. Он будто только что мной овладел, он уже во мне.
Мне стоило больших усилий не дернуться от его приближения. Последнее, что я увидела, это как загораются его глаза — от вседозволенности, что вроде можно. Можно делать все, что он захочет.
И я не убегу — мы это оба знаем.
Его шершавые пальцы жадно коснулись моей шеи. Я помню его пальцы до сих пор. Наощупь. Они же грубо заставили меня подняться. Его руки без удара ударили. Как током, кипятком ошпарили.
От его прикосновений хотелось плакать, но я послушно встала на носки. Лишь бы отпустил, не касался, не трогал…
Какая ирония! Ведь я пришла сюда именно за этим.
Чтобы не отпустил.
Чтобы касался.
И чтобы непременно — трогал.
Какой же он высокий, мама. И сильный.
