И я не прерывалась — мое сознание доставало самые яркие воспоминания и, соединяя их нитью, создавало сложный узор, паутину моей выжженной души.
И я продолжала — я выплескивала боль наружу, выворачивала память наизнанку, и этот ритуал был подобен кровопусканию — так я надеялась уничтожить в себе любовь, как доктор пускал плохую кровь в надежде на выздоровление.
Моя память, не видя преград, выплёскивала наружу и все самое плохое, как наручники, и все самое хорошее, как Эдем. Мое лицо, мои глаза стали богатой палитрой эмоций, и Крис, внимательно исследуя эту мою ипостась, распределял мою палитру на холсте, рисуя портрет моей души, портрет агонии моей Любви к Барретту.
Через неделю картина была готова. Крис наконец позволил мне подойти к мольберту, и у меня перехватило дыхание.
На меня с холста смотрела девушка.
Она сидела на каменном окровавленном жертвеннике. Подогнув ноги к себе, она исподлобья смотрела вперед. Немного раздвинув колени, она выставила вперед руки, крепко обхватив ладонями свои ступни. Ее длинные волосы спускались на плечи и руки неровными, спутанными локонами и прятали наготу — груди, живота и лона.
Ее глаза тлели, как вулканическая лава, переливаясь темно-красными оттенками на радужке. Ее губы были искусаны. Припухлые. Немного окровавленные. Будто от поцелуя Дьявола.
А сзади, за плечами, вырисовывались крылья — истерзанные, окровавленные, тлеющие, они символизировали душу и оттеняли взгляд.
Ее ноги с немного разведенными коленями и черные крылья сзади будто образовывали два сердца — одно в другом: Светлое — от цвета плоти и Черное — от цвета крыльев.
Я смотрела на картину и не могла поверить, насколько Крису удалось увидеть и этот тлеющий взгляд — ритуал самосожжения, и эти окровавленные губы — поцелуй Дьявола, и эти черные, обгоревшие, обуглившиеся крылья моей души.
— Крис, ты увидел меня, — не отрываясь от полотна, тихо произнесла я. — Ты увидел меня настоящую.
— Потому что ты мне показала, — грустно улыбнулся он.
— Понимаю, что подобное невозможно оценить… Но у меня есть немного денег. Хотя бы вернуть за краски и холст.
— Цветочек, не надо, — улыбнулся он, вытирая кисти ветошью. — Ты для меня сделала гораздо больше. Сейчас я знаю, что хочу, и куда дальше мне идти.
Я вновь перевела взгляд на картину, и пришло еще одно осознание — этот портрет моей души не только впитал мою боль, он стал для меня чем-то сродни портрету Дориана Грея, который отразил все то темное, что было во мне.
— Ее нужно как-то назвать… — не отрываясь от картины, произнесла я.
— Падший Ангел.
— Или Агония Черного Лебедя.
* * *Я вышла из Театра, ступила на мокрый асфальт и вдохнула свежий ноябрьский воздух.
Прошел год с момента нашего с Ричардом расставания.