В птичьем же обличье она учуяла в колбасе не меньше девяти разных приправ, толику сушеных яблок и немного лепестков циринника. И любовь. Много-много любви. Запах любви достиг ее обоняния еще прежде, чем человек открыл мешок. «Эту еду приготовили чьи-то любящие руки, – подумала Сян. – Кто-то его очень любит. Повезло парню».
Колбаса шипела и истекала жиром.
– Я бы предложил тебе кусочек, но ты же такое, наверное, не ешь?
Сян чирикнула, надеясь, что он поймет. Во-первых, у нее и в мыслях не было объедать человека, который к тому же заблудился в лесу. А во-вторых, ее птичья утроба не принимала мяса. Насекомые – вот лучшая пища для ласточки. От любой другой ее стошнит.
Человек откусил колбасы и улыбнулся, хотя по щекам у него снова потекли слезы. Взгляд его упал на птичку, и человек покраснел от смущения.
– Извини, дружок. Понимаешь, это готовила моя жена, я ее очень люблю. – У него перехватило горло. – Этина. Ее зовут Этина.
Сян чирикнула, надеясь, что он будет говорить дальше. Она видела: в душе у него столько всего накопилось, что одна искра – и она займется пламенем.
Человек откусил еще колбасы. Солнце опустилось за горизонт, и на темнеющем небосводе проступили звезды. Человек закрыл глаза и глубоко вдохнул. Где-то в груди у него Сян расслышала негромкое рокотание – предтечу чувства утраты. Сян звонко пискнула, чирикнула и ободряюще клюнула его в руку. Человек посмотрел на нее и улыбнулся.
– Что ты, дружок? У меня такое чувство, будто ты охотно выслушаешь мой рассказ, – с этими словами он наклонился и подбросил в костер новый пучок хвороста. – Дров у нас нет, ну да этого хватит, чтобы дождаться, пока не взойдет луна. И тогда мы пойдем дальше. День Жертвы ждать не станет. По крайней мере, до сих пор не ждал. Но это мы еще посмотрим. Если у меня получится, он будет ждать вечно.
«День Жертвы? – подумала Сян. – Это еще что?»
Она снова легонько клюнула его в руку. «Рассказывай, рассказывай», – думала она.
– Какая ты злюка! Знаешь, если Этина не сумеет вылечить тебе крыло, мы тебя не бросим. Сделаем тебе уютный домик, будешь в нем жить. Этина… – Он вздохнул. – Она чудесная. Когда она рядом, все вокруг становится таким красивым. Даже я, а уж я-то урод каких поискать. Знаешь, я полюбил ее, еще когда мы были детьми. Но я был застенчив, а она ушла к сестрам. Потом я заработал эти шрамы. И обрел покой в одиночестве.
Он откинулся назад и оперся спиной о ствол дерева. Глубокие шрамы горели в свете огня. Он не был уродлив.
