В кожаных складках мелькнул клювик.
Луна пригляделась. Это была ласточка. Старая, больная ласточка.
– Я тебя нарисовала, – сказала вслух девочка.
Словно услышав ее слова, ласточка высунула головку и огляделась.
– Сказано тебе, покажи бабушку! – почти закричала Луна.
Ласточка забила крылышками, затрепыхалась, закричала, отчаянно пытаясь выбраться наружу.
– Погоди, погоди, глупенькая, – сказал мужчина. – Вот вылечим тебе крыло, и полетишь. На-ка, съешь паучка.
С этими словами мужчина сунул в кричащий разинутый клюв дергающегося паука.
Ласточка проглотила подношение с видом одновременно недовольным и благодарным.
Луна застонала от обиды.
– Ну не получается у меня! Покажи ба-буш-ку! – по слогам произнесла она. Теперь в дыре видна была одна только головка ласточки. Ласточка смотрела прямо в глаза Луне. Она не могла видеть девочку. Никак не могла. И все же Луна готова была поклясться, что птичка медленно качнула головой туда-сюда.
– Бабушка? – прошептала Луна.
– Не уходи! – воскликнула девочка.
Окошко следилки оставалось темным. Но не потому, что следилка сломалась, поняла вдруг Луна. Кто-то мешал ей исполнять свою работу.
– Ах, бабушка, – прошептала Луна, – что же ты наделала?
Глава 37, в которой ведьма узнает кое-что весьма удивительное
Сян вздрогнула. Птицы не плачут. Будь она человеком, она бы расплакалась. И плакала бы всю ночь.
– Как ты там, дружок? – спросил мужчина, опасливо понизив голос. В человеческом обличье Сян многозначительно закатила бы глаза, но ласточкины черные бусинки не были приспособлены для таких вещей, и человек ничего не заметил.
Впрочем, Сян была несправедлива к нему. Он был довольно славный, хотя, пожалуй, несколько порывистый. Слишком, как бы это сказать, увлекающийся. Она таких повидала.
– Ты, конечно, ничего не понимаешь, ты же птица, но знаешь, я ни разу в жизни не сделал больно ни одному живому существу.
Голос его надломился, в глазах стояли слезы.
«Ого, – подумала Сян. – Плохо тебе, бедняга». И она прижалась к нему покрепче, забормотала и зачирикала, изо всех сил стараясь успокоить его, несмотря даже на птичье обличье. За пятьсот лет Сян отлично научилась успокаивать людей. Утишать их печали. Умерять боль. Сочувственно слушать.
Мужчина развел небольшой костер и принялся жарить извлеченный из заплечного мешка кусок колбасы. Будь Сян в человеческом обличье, запах жареного мяса приятно щекотал бы ей обоняние и пробуждал вкусовые сосочки.
