Стыд какой…
— Кать, а ты куда пропала тогда? Мы очень расстроились. Ты бросила институт, сорвалась и уехала, даже контактов никаких не оставила.
Катя сидит погруженная в свои мысли. Кажется, она не особо хочет говорить на эту тему.
— К матери в Тверь уехала, — рассказывает нехотя. — Голодранкой уезжала, голодранкой и вернулась, еще и эту привезла, — кивает в мою сторону. — Залетела, че, будто не знаешь, как оно бывает.
— А Дюжев, что же? — Крестовская сводит брови на переносице.
— Тю, — мать цокает языком. — Оно ему надобно такое счастье в девятнадцать-то лет! Аборт потащил делать, а потом, когда я отказалась, исчез.
Я смотрю на то, как она наливает себе еще вина. Ну сколько можно уже, в самом деле!
— Не, ну потом нормально все было, я встретила Мишу. Ой, какой мужик был золотой! Во! — Катя показывает большой палец вверх. — Умер, Марин. С тех пор все. Не живу. Существую.
— Катюш, — женщина осторожно берет ее за руку. — Аленкин, дай маме водички.
— Хорошо, Марина Максимовна.
Снимаю с полки кружку и сама едва сдерживаю слезы. Потому что я тоже помню, какой была наша семья при дяде Мише.
— Вы знакомы, че ль? — хмурится мать.
Я в этот момент чуть кружку не роняю, клянусь.
— Да, Катюш. Наши дети, оказывается, в одной гимназии учатся. Если б не они, я бы тебя и не нашла. Жизнь-то идет у каждого из нас.
— Вот хоть ты этой дуре скажи, чтоб не связывалась с такими, как Дюжев. Хлебнет же горя! — стучит по столу.
— А что, есть повод для беспокойства? — во взгляде Марины Максимовны застыл немой вопрос.
— Прям отчаянно хочет повторить гнилую судьбу матушки, — выдает Екатерина гневно.
— Ты Ромку-то моего со своим Дюжевым не сравнивай, — сразу как-то ощетинивается Крестовская.
Мама несколько секунд в недоумении на нее глазеет.
— Вон оно че, — прищуривается и еще раз внимательно ее разглядывает. — Вон оно че!
— Да, Кать, Роман — мой сын.
— Замечааательно, — презрительно кривит губы. — Вот и передай своему сыну, чтобы тут не появлялся больше! Ишь моду взял: порядки мне тут наводить!
— Так я смотрю, тебе и впрямь не мешало бы навести в своей жизни порядок.
Возмущение на лице матери не описать никакими словами.
— Ты че, Крестовская, учить уму-разуму меня вздумала? — фыркает недовольно, вскакивая со стула. — Явилась мне тут вся такая из себя расфуфыренная и мудрая.
— Кать… Девчонки твои в новогоднюю ночь в чужой квартире оказались неспроста, верно?
Мать опирается спиной о подоконник и складывает руки на груди.
