Вероятно, он боялся, что телефон прослушивается, но тем не менее общую картину представить себе было нетрудно. Мальчик прекрасно рисует, и он стал свидетелем убийства. Это могло означать только одно – и чем дольше Эдельман думал об этом, тем больше сожалел. Важных докладов в его жизни будет еще много. А участвовать в расследовании убийства подобного уровня – такой шанс ему снова никогда не представится. Как он ни смотрел на задание, которое столь необдуманно передал Мартину, оно казалось ему куда интереснее того, что могла бы ему дать конференция в Будапеште; и, кто знает, возможно, оно даже принесет славу…
Ученый уже видел перед собой заголовок: «Известный невролог помог полиции раскрыть убийство», или еще лучше: «Исследования Эдельмана привели к прорыву в погоне за убийцей». Как он мог быть таким дураком, что отказался? Поступил, как идиот… Он схватил телефон и позвонил Яну Бублански.
Бублански положил трубку. Они с Соней Мудиг нашли парковку неподалеку от Стокгольмской городской библиотеки и как раз перешли улицу. Погода опять стала кошмарной, и у комиссара мерзли руки.
– Он передумал? – спросила Соня.
– Да. Он плюнет на доклад.
– Когда он сможет оказаться здесь?
– Он узнает. Самое позднее – завтра в первой половине дня.
Они направлялись в Центр помощи детям и молодежи «'Oдин» на Свеавэген, чтобы встретиться с директором Торкелем Линденом. Собственно, цель встречи заключалась в том, чтобы обсудить практические обстоятельства, связанные со свидетельскими показаниями Августа Бальдера – так, во всяком случае, предполагал Бублански. Но, хотя Торкель Линден еще ничего не знал об их истинном деле, по телефону он звучал на удивление категорично и сказал, что мальчика не следует тревожить «никоим образом». Инстинктивно почувствовав враждебность, Бублански имел глупость тоже разговаривать не слишком любезно. Такое начало ничего хорошего не предвещало.
Вопреки ожиданиям комиссара, Торкель Линден оказался вовсе не крупным и тучным человеком. Напротив, ростом он был не более 150 сантиметров, с короткими, возможно, крашеными черными волосами и стиснутыми губами, подчеркивавшими строгость его характера. На нем были черные джинсы и черная водолазка, а на шее висел маленький крестик. По виду он напоминал священника, и сомневаться в его враждебности не приходилось.
В его глазах светилось высокомерие, и Бублански сразу ощутил свое еврейство – как это часто с ним бывало, когда он встречал такого рода недоброжелательность. Вероятно, взгляд мужчины являлся также демонстрацией власти.