Теплая весна сменилась холодными дождями осени, и один день тоскливо-жизненного пути оказался слишком длинным. Девушка не могла ждать автобуса, устала от холода и одиночества. В туманной мгле она шла домой пешком, а сердце ее болело от незримых страхов и надежд.
С какой стати я этим озаботилась, и кто, собственно, тут кого насилует, я подумать уже не успела.
Он не церемонился со мной, но мне это сейчас и не надо было. Быстрее!
— Резинка… а, пофиг! — рыкнул парень и резко поднялся, подхватив меня на руки. Еще миг, и меня весьма чувствительно приложили спиной о стену, удерживая при этом на весу. Хорошо, я теть-Марусин ковер с оленями так и не сняла… но шансы содрать его прямо сейчас благодаря весьма энергичным… хм… движениям весьма высоки… а, пофиг, как говорит это синеглазое и лохматое.
Он не услышал мой немой призыв, наоборот, перестал спешить. Зубами закусив выпавшую из причёски прядь моих волос, он медленно-медленно вошел в меня, одной рукой поддерживая на весу под ягодицы, а другой — довольно требовательно притягивая к себе за талию.
— Не фони, и так всему городу слышно, — вдруг зашептал он мне на ухо, — сама же понима-ешь, — запнулся, когда я качнула ягодицами, — если я сделаю как этого хочешь ты, завтра не встанешь.
Это он мне польстил — насчет понимания чего бы то ни было. У меня к этому моменту не просто в голове — во всем теле победил один большой гормон и ему все было абсолютно пофиг, кроме одного — хочу сию секунду! Какой-то могучий инстинкт неожиданно пробудился, когда его совсем не ждали, и инстинкт этот четко знал, что надо делать. А я и не пыталась спорить, так что снова потянулась к мужчине, застонала, потерлась об него всем телом, и одновременно насадилась на него еще глубже.
— Р-разговоры потом, — мурлыкнул инстинкт прямо ему в губы. — Ты мой!
— Да ради всех богов! — взрыкнул он, и я наконец, получила, что хотела последние минуты две… пять… а-а… всю жизнь!
Каждый его резкий толчок отдавался внутри таким невозможно-острым удовольствием, что я уже даже не стонала — вскрикивала, двигаясь навстречу, жадно целуя и покусывая то колючий подбородок, то бьющуюся у основания шеи тонкую жилку, то… В какой-то момент я почувствовала, что его внутреннее рассудочное сопротивление, которое мне, оказывается, очень мешало, окончательно исчезло, растворилось.
Он был невозможно гладкий и горячий везде, куда доставали мои руки.
