Теплая весна сменилась холодными дождями осени, и один день тоскливо-жизненного пути оказался слишком длинным. Девушка не могла ждать автобуса, устала от холода и одиночества. В туманной мгле она шла домой пешком, а сердце ее болело от незримых страхов и надежд.
— Смотри, куда топаешь! — в очередной раз тихонько одернул меня Мик, отдергивая от какого-то странного кустика в горшке. — Извините, пожалуйста, она впервые на рынке, — он расплылся в вежливой улыбке и «кустик» снисходительно кивнул зеленой макушкой, — Ну что ты головой вертишь, под ноги кто смотреть будет? Упадешь! А мы только от целителей! Ммм… так.
И с этими словами он просто подхватил меня на руки, чмокнул в макушку, чтобы не брыкалась, и неспешным шагом двинулся к дверям лифта, давая мне всё рассмотреть.
Я радостно хихикнула, поудобнее устраиваясь у него на руках.
— А куда мы идем кутить?
— Хм…. ты голодная?
— Ну средне так… — я прислушалась к организму и помотала головой. — Можно сначала погулять!
Мик кивнул, и мы пошли гулять. В лифт! А на шиариков он не наступал, хотя маленькие мохнатые мячики всех цветов радуги так и шныряли по затейливой мозаике пола во всех направлениях.
— Так, давай я тебя отведу в одно место… оно мое самое любимое. Я… — Мик неожиданно сглотнул и на секунду отвернулся, но потом снова посмотрел мне в глаза. — Я там был очень счастлив. Хочешь? — спросил он у меня, подходя к огромной разноцветной стойке у сферического входа в лифт.
— Хочу… — зачарованно кивнула я, как-то резко утонув в его глазах. Настолько глубоко, что даже не увидела, что там был за лифт, не поняла, как долго мы ехали и пришла в себя, только почувствовав свежее влажное дуновение и запах моря.
Тоска резанула по сердцу и тут же отступила, растаяла. Потому что две наши одинаковые боли вдруг отразились друг в друге и… погасли.
Мы устроились на золотисто-белой мелкой гальке у самой кромки воды, и ленивая кошка-волна то и дело подкрадывалась к самым ногам, чтобы хулиганисто и щекотно лизнуть босые ноги и удрать с веселым шипением обратно в зеленовато-прозрачную глубину.
"А мы сидели на расстеленной Миковой жилетке (той самой, парчовой, которую он берег, как зеницу ока), тесно обнявшись, и смеялись ее проказам. И даже ни о чем не говорили. Сначала мне казалось — вот он, момент, когда можно столько рассказать о себе и столько узнать о нем, но… вдруг оказалось, что самое главное друг о друге мы уже знаем. И нам так хорошо от этого… просто хорошо вдвоем, а слова не нужны.
Воспоминания могут быть счастливыми, а могут нести боль.
