Автор
Город ожил после ночи, когда разумный дикарь удалил всех из дома, включая собак. Теперь его взгляд падает на Шерхана Хендли, стоящего посреди гостиной, и Фирс не может удержаться от ответственности перед этим необычным приш guest.
Итак… Однажды, когда часы на главной башне главного города пробили полдень, в открытое окно Остроухого Зайца ворвался Южный Ветер… Так началось великое путешествие зайца и его друзей…
Я говорила и говорила, рассказывала сказку, запрещая себе бояться и думать о том, что все это глупость, и не может история о зайце победить магию. Но я рассказывала. Смотрела на льдинки, гладила лицо Шерха, покрытое изморозью, ловила его хриплые вздохи. Целовала. Прижимала к себе изо всех сил, желая поделиться своим теплом. И снова говорила…
* * *Я ничего не понимал.
Приступ свалил так резко, что я даже не успел подготовиться. Ревность… Раньше я не знал ее. До Багровой Скалы не успел встретить ту, что вызвала бы столь сильные чувства. Ну а после было и вовсе не до того…
А оказывается, это больно. Одна мысль о том, что Гордон трогал Софию, целовал ее, прикасался… Эта поганая мысль отправила меня в выгребную яму быстрее, чем я осознал. Ревность и ненависть взметнулись внутри, выпустив холод.
Я лишь успел приказать рыжей бежать…
Так почему она все еще рядом? Почему тащит куда-то мою тушу, говорит, злится? Почему гладит меня по голове? Я не понимал.
Когда приступ свалил меня первый раз, мать приказала извозчику везти меня в загородный дом, что стоял в лесу. Я помню тот день так отчетливо, словно это было вчера. Я свалился, а мать отпрыгнула в сторону и выбежала, зовя прислугу. Те погрузили мое извивающееся тело в кеб, дальше я помню плохо. Очнулся уже в лесу, один. Меня сослали, опасаясь, что печати не выдержат, и я уничтожу Лангранж-Холл и всех его обитателей.
А вот рыжая-глупая-смелая не боится. Почему? Ведь ей тоже есть что терять. Свою жизнь и молодость, Линк, в конце концов! Так почему она лежит в этой чаше, обнимает меня и льет на лицо воду?
Почему, жрот все поглоти?
— Хенсли, если ты не очнешься, я начну петь детские песенки, — в голосе Софии чуть слышно скользит отчаяние.
— Я хочу услышать, как ты поешь, — сипло выдохнул я.
Рыжая-теплая-нежная вздохнула. Я видел ее лицо над собой, смотрел в ее удивительные глаза. Веснушки. У нее даже в радужках веснушки. Потрясающе.
— Я уж думала, что ты, наконец, избавил меня от своего присутствия.
