Вагон качало, словно в игре-развлечении. Сибирский крез Иванов воскрес в мягком диванчике, заставляя его покачиваться как на веслах корабля. В расстегнутом жилете и без галстука он выглядел домашним и неосознанным центром огромной империи, где каждый квадратный метр земли значился в миллионе....
Прямо-таки азы – то ли из учебника для Горного института, то ли из словаря Брокгауза и Ефрона. Самые что ни на есть примитивные сведения, своеобразный букварь для профана. Зачем понадобилось это прятать столь изощренным образом, так, чтобы люди, редко сталкивавшиеся с новомодными клозетами, не догадались там поискать?
Шифр, быть может? Даже если и так, нечего и пытаться расшифровать самому: не имея особого навыка, да и подручных приспособлений тоже, немногого добьешься…
В конце концов Лямпе понял, что, продолжая вертеть так и сяк этот чертов листок, он окончательно уподобится мартышке из басни Крылова, решительно неспособной догадаться об истинном предназначении очков.
Глава третья
Охотники и дичь
Акимов вел его по некрашеному деревянному тротуару так уверенно, словно прожил в этом городе добрый десяток лет, а не приехал впервые позавчера. Первое время Лямпе по некоей инерции еще ломал голову над загадочной находкой, но потом перестал, прекрасно сознавая, что не продвинется таким образом ни на вершок. Шагал, ни о чем особенном не думая, помахивая в такт золотисто-коричневой палкой из испанского камыша, таившей в себе трехгранный шпажный клинок.
– Леонид Карлович…
– А?
– Вот как хотите, а не верится мне, чтобы Струмилин…"
"– Сёма, перестань, – с сердцем сказал Лямпе. – Мы с тобой не гимназисты. Факты имеют ценность, а не домыслы при полном отсутствии информации. То же и к эмоциям относится.
– Да понимаю я…
– Вот и не томи душу.
– Грязища непролазная, – живо подхватил Сёма, с готовностью меняя тему. – Да и в сухую погоду тут частенько гуляют ветры, так что получаются песчаные бури, право слово, не уступающие сахарским. Мне уж рассказали. Нам еще повезло, что денек безветренный.
