Вагон качало, словно в игре-развлечении. Сибирский крез Иванов воскрес в мягком диванчике, заставляя его покачиваться как на веслах корабля. В расстегнутом жилете и без галстука он выглядел домашним и неосознанным центром огромной империи, где каждый квадратный метр земли значился в миллионе....
– А, семь бед – один ответ… Понимаете ли, господин ротмистр, на берегу реки, под Шантарском, размещается, как вы, быть может, слышали, Крестовоздвиженский женский монастырь, разбросанный зданиями на значительном расстоянии – тут вам и часовенки, и богомольноприимные дома, и рукодельные мастерские, и кельи… Говоря совсем уж откровенно, удалось мне найти сотрудницу в лице одной из сестер, одержимой простой человеческой страстишкой касаемо денежных ассигнаций… Понимаете? Она мне и обеспечивала, говоря изысканно, официальное прикрытие, с превеликой охотой подтверждая папенькам-маменькам-мужьям, что их оранжерейные цветики, отсутствуя дома, богоугодными делами занимаются: то в молении ночи проводят, то в мастерских помогают во исполнение заветов о помощи ближнему.
– Марфа! – ахнул вдруг Мигуля.
Бестужев взглядом заставил его умолкнуть. Сказал:
– Ах, вот оно, значит, как… Ну что же, Иван Федулыч, снимаю мысленно шляпу перед вашей поистине американской предприимчивостью.
Ерзая взглядом по сторонам, Тутушкин тихонько произнес:
– Олечка Серебрякова…
Мигуля издал неописуемый звук – то ли подавился, то ли тихо всхлипнул. Лицо у него перекосилось. Яростным взглядом призывая его молчать и не вмешиваться, Бестужев спросил:
– Как вы их свели?"
"– Обыкновенно-с… – пожал плечами Тутушкин. – Струмилин ваш, проживши в гостинице сутки, недвусмысленно стал намекать Прошке, что желает свободное от дел время посвятить нимфе из тех, что поприличнее.
– Что было потом?
– Да то и было, что влип, как кур в ощип! – передернулся Тутушкин. – На другой же день прижали вашего покорного слугу в укромном месте к стеночке двое молодчиков.
