Вагон качало, словно в игре-развлечении. Сибирский крез Иванов воскрес в мягком диванчике, заставляя его покачиваться как на веслах корабля. В расстегнутом жилете и без галстука он выглядел домашним и неосознанным центром огромной империи, где каждый квадратный метр земли значился в миллионе....
Ермолай Лукич что-нибудь придумает. Поедемте в город.
Передав Тутушкина под присмотр извозчика, он вопрошающе оглянулся на Мигулю, уже давно державшегося странно – с тех пор, как было названо имя женщины. Отошел в чащобу.
Мигуля проворно догнал его, тихонько выдохнул:
– Х-хосподи… Не было печали, да черти накачали…
– Кто такая Олечка Серебрякова?
– Блядь малолетняя, – выдохнул Мигуля. – Уж простите на похабном слове… Не в ней дело. Дело в батюшке, Серебряков Дмитрий Кузьмич, второе по значению лицо в губернской золотодобыче после Иванихина, первой гильдии купец и потомственный почетный гражданин, гласный городской думы, миллионщик… Две звезды имеет, за благотворительность пожалован мундиром ведомства вдовствующей императрицы Марии с золотым шитьем и шпагою.
– Значит, вы отстраняетесь от дела? – напрямик спросил Бестужев.
Какое-то время казалось, что Мигуля ответит утвердительно. На лице у него боролись самые разнообразные чувства. Бестужев молча ждал, понимая, что слова бесполезны. Наконец Мигуля спросил:
– А вы, следовательно, отстраниться не желаете?
– Никоим образом, – твердо сказал Бестужев.
"– Петьку Сажина жалко, – кривя лицо, сказал Мигуля.
– Я понимаю, – сказал Бестужев. – Спасибо, Ермолай Лукич.
