Вагон качало, словно в игре-развлечении. Сибирский крез Иванов воскрес в мягком диванчике, заставляя его покачиваться как на веслах корабля. В расстегнутом жилете и без галстука он выглядел домашним и неосознанным центром огромной империи, где каждый квадратный метр земли значился в миллионе....
Итак…"
"Он с мастерски скрытым нетерпением уже смотрел сквозь Бестужева, чему тот никак не мог обижаться, – как-никак на этом человеке держалась вся империя, словно земной шар на плечах Атласа, и его время было неимоверно дорого…
– Петр Аркадьевич! – торопливо сказал Бестужев вместо того, чтоб встать и, щелкнув каблуками, откланяться. – Позвольте мне такую дерзость… Рискую обратиться к вам с прошением как к министру внутренних дел, высшей для меня инстанции…
– Ну… Пожалуй.
Бестужев распахнул сафьяновую папку, от волнения выхватил лист вверх ногами, спохватился, привел его в надлежайший вид и протянул через стол, почтительно привстав.
Столыпин читал быстро. Вскинул мохнатые брови:
– Я понимаю, ротмистр, что вы не решились бы на розыгрыш… Однако это несколько странно. Я давно уже не видел, чтобы офицеры в вашем положении, при недурном карьерном взлете, добровольно просились в Сибирь… Быть может, кратко объяснитесь?
– Не знаю, смогу ли, Петр Аркадьевич, – сказал Бестужев чистую правду.
– Вы льстите?
– Я думаю, вы в этом не нуждаетесь. Так вот… Неужели вы будете считать свою задачу исполненной, если в Сибирь поедут исключительно нерадивые, пьяницы, штрафные? Ведь не в этом смысл освоения сибирских пространств?
– Ну что же… Не скажу, что объяснение исчерпывающее, но обладает внутренней логикой… – Он раздумывал несколько секунд.
– С превеликим… – голос у него предательски сорвался.
Пронзив его испытующим взглядом, Столыпин взял ручку, обмакнул перо в хрустальную, в серебряной оправе чернильницу и написал на прошении две строки.
– Думаю, проблем не возникнет. Подозреваю, в этом здании моя рекомендация имеет некоторый вес… В этом есть смысл. Действительно, не стоит уподобляться англичанам, осваивавшим Австралию с помощью известного рода субъектов. Поздравляю, ротмистр…
– Разрешите идти? – Бестужев встал, держа руки по швам.
– Подождите, – глаза Столыпина на миг стали не министерскими, а человеческими, живыми, озорными.
