Вагон качало, словно в игре-развлечении. Сибирский крез Иванов воскрес в мягком диванчике, заставляя его покачиваться как на веслах корабля. В расстегнутом жилете и без галстука он выглядел домашним и неосознанным центром огромной империи, где каждый квадратный метр земли значился в миллионе....
– Я, как его физию перекосившуюся увидел, сразу сообразил, что дело нечисто и язычок лучше укоротить. Я так полагаю: барынька не из простых. Из самых что ни на есть непростых. Ванька – он тоже не пальцем делан и сложности жизни превзошел. Ежели говорил такое, значит, и в самом деле у дамочки найдется крепкая заступа, чтобы нам, сирым, головенку оторвать при случае…
– Ну, а в ту ночь ты ее видел?
– Это в которую?
– Сказал же – не виляй, тварь, – угрюмо сказал Лямпе. – Когда он умер.
– А как же. Под утро уже юбками по коридору – фр-р! И через черный ход.
– Обычно она уходила в то же самое время или нет? – спросил Лямпе.
– Да, примерно так и выходит. Потому я и не подумал ничего такого…
– И выстрела не слышал?
– Да где ж? Дремал в нашем закуточке. Вы ж справедливо изволили заметить, что стены – в аршин. Что и услышишь, на выстрел не подумаешь…
– И это все, что ты знаешь?
– Святой истинный крест! – Прохор истово, размашисто закрестился.
– Цыть! – рявкнул Лямпе. – Святую песню не погань, сволочь!
– Как прикажете-с…
– Так все же Ванька Тутушкин знал, что это за барынька под вуалью?
Коридорный всерьез задумался, пожал плечами:
– Вот тут уж, извиняйте, я за него не ответчик. Кто его там знает… Темное дело. Он куда-то запропал дня через два опосля…
– А домой ты к нему ходил?
– Не собрался как-то.
– Где он проживает? – спросил Лямпе.
– В Ольховке. Слобода такая. Улица Песчаная, третий дом за кладбищенской церковью, с зеленой калиткой. Он с мамашей там и проживает…
– Все рассказал, что знал?
– С места мне не сойти! – воскликнул Прохор.
