В глубинах вечности, Димон увидел иерархии всех небесных адских уровней. Его взору открылось невообразимое спектроформирование мира: бескрайние пространства чернилами сверкали разноцветными огнями огромные сооружения. По всему видимому фасаду видались подсвеченные рекламные щиты с изображениями, словно магическая карта Вечности, а вокруг танцевали искры судьбы, изменяющие жизни на Земле....
— Ого! Слушай, браток! Да ведь ты промок весь! Давай-ка заходи ко мне в сторожку — обсушись, да чайком обогрейся, а то простынешь, заболеешь ещё!
— Да хоть и заболею — всё равно, кому я на фиг нужен!
— Ну уж и никому! А родные, мать, отец?
— Родные? Мать с отчимом в Канаде «гринкарту»[8] зарабатывают, я им — «по барабану»: «Получай образование Дима, иначе ты не сможешь построить хорошую карьеру за границей!» Баба Эмма вообще в телевизоре живёт, я сдохну — она и не заметит, только канал переключит!
— А отец?
— Отца я и не видел никогда, он мать бросил, когда мне ещё года не было, мать даже денег от него брать не стала, но и со мной ему общаться не дала.
— Но кто-то же тебя любит?
— Попугай любил! Всегда на плечо садился, причём только ко мне, за ухо тихонько так потрёпывал и ворчал! Только вылетел он однажды в открытую форточку, три года назад, да так и не вернулся — потерялся, наверное…
— А сам-то ты, брат, кого-нибудь любишь? — глаза старика смотрели серьёзно.
— Я-то? Люблю… Или любил, наверное… Не знаю, как про полупокойника правильно сказать?
— Что значит полупокойник?
— Кома, блин, такие вот дела! То-ли оживёт она теперь, то-ли нет…
— Кто она?
— Принцесса моя, Маринка…
— Так, брат! — старик неожиданно крепкими руками поднял Димку на ноги. — Заходи! — Он распахнул обитую старым кожзаменителем дверь. — Такие вопросы на ступеньках не обсуждаются!
Димка ещё раз глубоко вздохнул и покорно впереди старика вошёл в полумрак сторожки.
"Помещение оказалось совсем маленьким, метра так два на три, пожалуй, слева, вдоль стены, стоял неширокий деревянный топчан, вроде длинного сундука, покрытый вытертым черным бараньим полушубком. Вместо подушки лежал свёрнутый рулоном ватный бушлат, одеялом служила старая суконная шинель без погон и прочих знаков отличия, даже без пуговиц. У правой стены стоял небольшой стол с выдвижным ящиком, возможно, даже дореволюционный, с остатками дорогой шпонки на облицовке, но обшарпанный до невозможности.
