— Я понял! — уже шёпотом заговорил он. — Ты же на Диву Никитичну запал? Сразу это заметил, молоком напоила... Все гости на неё западают. У неё есть избушка, н урочище за Дором. Из Дорийского болота тёплая речка течёт, так на ней домик стоит. Вроде как лесная сторожка, ещё Драконя построил... Когда вам устроить свидание?
— Ты что, сутенёром у неё подрабатываешь?
Недоеденный отпрянул, как-то по-бабьи замахал руками.
— Да боже упаси! Как тебе в голову пришло? Дива туда часто ночевать ходит одна. Мне сначала егеря говорили, потом я сам выследил... Этой осенью так почти каждую ночь там. И такое ощущение, ждёт кого-то!
— Но уж точно не меня...
— Может, судьбу свою? Кто первым набредёт — тот и суженый. Она теперь вольная особа и романтичная...
— Ну и пусть ждёт...
Обескураженный Костыль даже растерялся, утратил красноречие и заговорил косноязычно:
— Неужели ты совсем... не того? Никак?.. Да ну, не верю! Фефелов вон сразу... Эх, я бы и сам! Но теперь принцесса... А у тебя какое желание-то?
Когда Зарубин чуял, как начинает наливаться ядовитым сарказмом, сам себя ненавидел, но уже ничего поделать не мог.
— Желание есть, — серьёзно проговорил он. — Узнать, куда девался трактор с перекрёстка?
Недоеденный потряс головой.
— С какого... перекрёстка?
— Как на дойку поворачивать, куда принцессу садят.
— Известно куда — егеря на металлолом сдали.
— Когда?
— Лет десять назад. — Костыль насторожился. — Погоди, а ты-то откуда про трактор знаешь?
— Вчера блудил — видел, — аккуратно признался Зарубин. — Попал куда-то... Сегодня там же вроде ездил, ничего не нашёл.
Охотовед как-то облегчённо отмахнулся, глянул на часы и заспешил.
— Место такое! Я сам иногда блужу. Там с этого косогора дорог натоптано, и все одинаковые... Так мы куда едем? Если в урочище за Дорийской марью — так рано ещё. На лабаз — так в самый раз.
— На лабаз.
Костыль сначала посмотрел на него возмущённо."
"— Ну, ты и кремень! — последнее слово прозвучало как «дурак».
Потом подумал и добавил с завистью:
— Есть в холостяцкой жизни своя прелесть: никому ничего не должен.
По пути на лабаз он не хуже баешника стал рассказывать про гигантского секача, так и не отстрелянного губернатором, — набивать цену. Зарубин поймал себя на мысли, что внутренне радуется такому обороту: теперь не надо стрелять старика и пить его кровь. Пусть король с принцессой испытают, что такое охота на медведя в русских лесах. Однако ничего о своих столь интимных чувствах Костылю не сказал, понимая, что отношения между ними теперь испорчены непоправимо. Он и сам не понимал, отчего конкретно вспыхнула эта ненависть к охотоведу.