Я стоял у руля моей индивидуально подобранной спортивной машины, напоминающей игрушку, когда-то принадлежавшей сыну нефтяного шейха. Температура жара и неловкость в теле заставляли меня потеть, но я продолжал терпеть, задумываясь о своем переполненном проблемами состояние....
А я… я сижу тут в машине и умираю из-за золотой шахты, которая мне на хрен не нужна.
Пришла ночь, и с ней голод.
Люди платят большие деньги за то, чтобы их морили голодом в санаториях, люди устраивают голодные забастовки, чтобы чего-то добиться. Так что чего уж такого особенного в голоде?
Да ничего. Просто живот болит страшно.
Благословенна будь ночная прохлада! Утром, вылизав всю часть стекла, до которой мог дотянуться, я продолжал писать. Я записывал все, что, по моему мнению, могло помочь расследованию обстоятельств моей смерти.
Я еще не закончил, как снова наступила жара. Я написал: «Передайте Чарли, что я ее люблю» - и подписался, потому что не был уверен, что к вечеру я буду еще в состоянии что-то писать. Потом сунул исписанные бумажки под левое бедро, чтобы они не упали на пол, откуда я их уже не достану, затолкал карандашик под ремешок часов и выдавил из пакета воздух, чтобы сохранить еще одну ложку влаги. Сколько же я еще протяну?
К полудню мне уже не хотелось тянуть дольше.
Я приберегал свой глоток воды до последнего, но, когда он наконец был выпит, почувствовал, что был бы счастлив умереть.
«Дурацкий фильм мы сняли, - думал я. - Мы слишком сосредоточились на состоянии души того человека и пренебрегли состоянием тела». Мы не знали, что ноги кажутся свинцовыми, а лодыжки опухают, как надувные мячи.
Мы не знали, что живот пучит и болит от газов и что ремни безопасности впиваются в него, точно стальные тросы. Мы не догадывались, что когда слезные железы пересыхают, в глазах такое ощущение, словно по ним прошлись наждаком. Мы недооценили то, что пересыхание делает с носоглоткой.
Давящая жара заглушила все чувства. Не осталось ничего, кроме боли, и никакой надежды на избавление.
Кроме надежды на смерть.
Ближе к вечеру пришел слон и вывернул с корнем деревце, ветки которого объедал жираф.
«Вот неплохая аллегория для Ивена, - рассеянно подумал я. Мысли путались. - Слоны - неуничтожимые уничтожители природы…»
Но Ивен был за много миль отсюда.
«Ивен… - думал я. - Ивен… О господи… Ивен, найди меня, пожалуйста!»
Слон объел с дерева несколько сочных листьев и пошел дальше. Деревце осталось лежать корнями кверху, умирая от жажды.
