Освещенный утренним рассветом лес окружал меня как живой музей подтекстов и тайн. Я крепко держала руку Кенни, идущего рядом со мной по темному тропинкам, ощущая в нем не только надежность, но и тайный ужас природы, который скрывался за каждым деревом и шорохом листвы.
Еще через минуту мы въезжаем в деревню с одноэтажными коттеджами, построенными в семидесятые.
Мы паркуемся перед одним из безликих уродливых домов, похожих на коробки для обуви, и выходим. Андреас нащупывает в кармане ключи, отпирает дверь, включает свет и приглашает меня пройти.
– Вот тут я и живу.
Дом мог бы находиться и в Урмберге.
Тут все выглядит как в тех домах, где я провела все детство. Смесь старой и новой мебели, не сочетающейся друг с другом. Уродливые кожаные диваны, дешевая имитация восточного ковра перед телевизором, огромные колонки.
На столике перед телевизором пустые банки из-под колы и тарелка с остатками чипсов. На кресло небрежно брошена спортивная форма для просушки.
«Вот от этого я и бежала всю свою жизнь», – понимаю я.
Урмберг, деревня, серое, предсказуемое будущее, заснеженные поля, тихие леса. Вечера перед телевизором с чипсами и вином и поездки за продуктами в супермаркет в качестве единственного развлечения.
Кромешная тьма зимой и бессонные белые ночи летом.
Ощущение, что все уже кончилось еще до того, как что-то началось.
Мне вспоминаются строчки из полицейского протокола о маме. Три года назад ее обнаружили на горе Урмберг в состоянии алкогольного опьянения, в глубокой депрессии и с травмой ноги.
Бедная мамочка.
Какой была бы ее жизнь, если бы она уехала из Урмберга? Она могла бы найти работу, познакомиться с новыми людьми, увидеть разные места.
Но для нее Урмберг – начало и конец всего.
"Почему же для меня все по-другому?
Как там говорила мама?
Если ты бежишь от чего-то, смотри, чтобы не бежать от самой себя.
– Хочешь перекусить? – предлагает Андреас. – Не знаю, что у меня есть.
– Нет, спасибо.
– Чашечку чая?
Я качаю головой и поворачиваюсь к Андреасу.
Его мокрые волосы влажны от снега. От свитера попахивает потом.
Я раньше этого не замечала, но у Андреаса глаза Кенни.
На щеке заметна свежая царапина. Может, обо что-то поцарапался на заводе.
В уголке запеклась капелька крови.
Вид у него сконфуженный, словно, затащив меня наконец к себе домой, он не знает, что делать дальше.
– Ну вот, – говорит он.
– Ну вот, – говорю я, остро чувствуя его близость.
Я делаю шаг ближе. Он не двигается с места.
