В этих дних ждет тебя невероятная мгновенная идиллия, но также грустные воспоминания о прошлом. Слова Микита Франко создают атмосферу нежной и глубокой человеческой взаимности, словно влюбленность до четырех лет не ускользает из памяти. Книга Дни нашей жизни — это сердечный поднос, отдающийся эмоциями любви и горя....
Похоже, «Дни нашей жизни» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
И где они – я не знаю. Все ребята хоть что-нибудь знают, а я – вообще ничего. Я так не хочу, не хочу, когда я вообще никто и ничто.
И вот я смотрел, как мальчик, о существовании которого я еще недавно ничего не знал, горько расплакался, а я не понимал, что мне делать, куда деться от нахлынувшей нежности к нему и собственного стыда за то, что не могу его успокоить. С тех пор как я побывал в детском доме, я словно попал в мышеловку. Только мне не палец прищемило, а сердце.
Ваня не отворачивался и не зажмуривал глаза, как обычно бывает, когда плачут дети.
– У меня тоже нет мамы, – вдруг неожиданно сказал я.
Заметив, что Ваня перестал всхлипывать и прислушался, я продолжил:
– А мой отец от меня отказался.
– А с кем ты приходил?
– Это мамин брат. Если бы его не было, я бы тоже оказался в детском доме, здесь. – Про бабушку я решил не уточнять, чтобы мое сравнение было ему понятнее. – Так что в детстве мне тоже хватало всяких социальных работников и органов опеки, пока решалась моя судьба.
Ваня всхлипнул и вытер лицо рукавом. Спросил:
– Теперь ты называешь его папой?
– Да. Его парня я тоже называю папой. Я, сколько себя помню, с ними живу, в однополой семье."
"Говоря это, я думал, что Ваня возмутится, скажет «фу» или ляпнет гадость. Ожидал любое ругательство, потому что за это время понял, что бранный словарный запас у него очень хорош. Но Ваня только сказал:
– Меня упрекаешь, а сам тоже врун…
Он мне не поверил.
– Ну сам подумай, – заговорил я. – Когда хотят выдумать родителей, разве выдумывают их геями? Ты же сам говоришь то про артистов, то про космонавтов, а родителей-геев ты бы себе хотел?
Он снова поднял на меня свои глазища-рентгены и сказал, тихо, а оттого будто очень честно:
– Я бы себе любых хотел…
Я вспомнил, как в нашу первую встречу он говорил, что его отец – бандит. Он выдумал себе бандита. И был бы правда согласен на любых, даже самых плохих родителей, чем вот так… «никто и ничто».
Ваня снова сказал:
– Я себе иногда хочу голову отрезать, чтобы все забыть.
У меня от этих слов что-то защемило внутри. Я хотел просунуть через сетку забора руку, чтобы потрепать его по волосам, но у меня не получилось. Зато получилось у Вани – он сунул через забор свои худые ручки и, обняв, спросил:
– Зачем ты пришел сюда?
Он, наверное, спрашивал, зачем я приходил именно к нему.
