В этих дних ждет тебя невероятная мгновенная идиллия, но также грустные воспоминания о прошлом. Слова Микита Франко создают атмосферу нежной и глубокой человеческой взаимности, словно влюбленность до четырех лет не ускользает из памяти. Книга Дни нашей жизни — это сердечный поднос, отдающийся эмоциями любви и горя....
Похоже, «Дни нашей жизни» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Когда я, заплаканный, сел переписывать все с самого начала, в комнату зашел Слава. Я сидел спиной к двери, поэтому, когда она со скрипом открылась, сначала вздрогнул от страха – подумал, что это Лев вернулся. Но я различаю их по шагам.
– Уходи! – буркнул я ему через плечо, не оборачиваясь.
Славу я не боялся.
– Я хочу прочитать твое сочинение, – сказал он.
– Я его выкинул!
– Куда?
– Никуда!
Он прошел к столу и присел возле моего стула – начал доставать скомканные листы. Затем принялся разворачивать их в поисках сочинения.
Мне было все равно, что он скажет. Даже если тоже начнет ругаться – плевать.
– Это очень хорошо, – наконец сказал он.
– Нет. Это плохо!
– Это нельзя никому показывать, но это хорошо.
– Выкинь его!
– Не буду. Я его сохраню.
– Зачем?
– Буду перечитывать, когда стану старым. Сидя в кресле-качалке у камина.
– Надеюсь, что без него, – съязвил я.
Слава ничего не ответил. Он поцеловал меня в макушку и вышел из комнаты вместе с моим сочинением.
А меня охватило злое, яростное вдохновение. Я был счастлив написать новое сочинение. Злорадно я рассказывал, что у меня только один папа, что его зовут Слава и что люблю я только его.
Перед тем как лечь спать, я специально оставил тетрадь открытой. Пускай зайдет утром и прочитает.
Дракулито-вампиреныш
После того случая с сочинением я решил, что больше никогда не буду первым разговаривать со Львом. Если сам что-нибудь спросит – я отвечу, но первым ни за что не заговорю.
Сейчас это кажется забавным детским возмездием, но хватило меня надолго. Я в самом деле перестал к нему обращаться, а в диалоге со Славой, если речь заходила о Льве, вместо «папа» говорил «он». Даже если из контекста было не ясно, кого я имею в виду, я бы скорее умер, чем пояснил, что говорю про папу.
Конечно, дело было не только в сочинении, но еще и в математике, которая была для меня непостижимой страной со своим языком и законами.
Точнее, не так: мне пришлось мучиться с математикой и Львом. А может быть, нам обоим. С математикой и друг с другом.
Это была такая игра: кто кого первым доконает. Если я его, то он психовал и намекал, что я тупой. Если он меня, то я плакал (а он намекал, что я тупой).
