Автор
В дубовой столовой скрипела старая дверь, и Гранин с трудом распахнул ее, впуская внутрь рослого тяжеленного мужчины, несущего на руках истекающую кровью девицу. Черные локоны и алый след выдают трагическую атмосферу этого места.
Раньше не отпущу из-за удара по голове. Кто же ее зацепил, если даже мерзавец Бреславский не справился?
Сема зевнул и потопал в смежную комнатку ставить чай.
— Иностранец какой-то, — закричал он оттуда, — пуркуа-па па-де-де. Виртуоз, понимаешь. Я еще спросонья никак не мог понять, какая девица, откуда на дуэли девица, нюхательные соли, что ли, нужны. А они талдычат: печать! Немедленно отправляй к Гранину! И кто только придумал, что дуэли обязательно на рассвете нужно устраивать, никакого мне от этого покою.
Гранин аккуратно стянул с девицы остатки окровавленной рубашки, перевязь тоже пришлось срезать, смыл успевшие поржаветь пятна, наложил на рану повязки, пропитанные березовым кровоостанавливающим снадобьем, обмотал раненую бинтами.
Тело у Лядовой было мускулистым и ладным, без женственной пышности, и Гранин опять подумал, что совсем сбрендила девка.
Он стянул с нее сапоги, избавил от узких штанов и обрядил в больничную сорочку.
— Семен, — попросил устало, — ты уж отнеси нашу хворую в палату, а то у меня спина совсем плоха стала.
— Стареешь, Алексеич, — Сема, жуя пирог, вернулся из кухоньки, легко подхватил Лядову на руки и потопал с ней в светелку. — Вон, голова уже совсем белая.
— Старею, — согласился Гранин покорно, быстро стянул со стола перепачканные простыни, застелил свежие — а ну как новых пациентов принесет, — швырнул инструменты в плошку с настоем зверобоя и принялся мешать новую мазь — семена белой купальницы, подорожник и мята, тихонько шепча наговоры.
Девица Лядова пришла на этот свет хилым младенцем, ее губы были обнесены синевой, а вместо жизнеутверждающего плача она издавала лишь слабый писк.
Здоровенные лакеи, более всего походившие на разбойников с большой дороги, даром что в золоченых ливреях, наказ канцлера передали дословно: любой ценой спасти роженицу и ни в коем случае не младенца.
У Гранина вышло все наоборот, за что канцлер и наказал его этим заточением.
Не переставая шептать, он перешел в светелку, присел на краешек кровати, где была уже удобно расположена Лядова, осторожными касаниями принялся втирать мазь в шишку на ее голове.
— Алексеич, я пойду, — зевнул Сема, — служба у меня, сам знаешь, круглосуточная. Кто знает, кого еще нелегкая до тебя принесет.
— Ступай, голубчик, — согласился Гранин, не глядя на него.
Пациентка дышала ровно и глубоко и, несмотря на ранения, казалась полной здоровья и молодой задорной силы.
