Герцог Ганс фон дер Вельф был частью древнего аристократического рода, разделенной во времени и пространстве на две линии. Два века спустя, Карл фон дер Вельф, прадед автора, получил поместье в наследство от умирающего клана России и переехал с молодой женой. По семейным преданиям, они жили счастливо, но это временно — их жизнь была испорчена внезапной трагической случайностью....
Почти. — успокаивала я свою непреклонную, стойко сопротивляющуюся совесть, мило и радушно при этом улыбаясь.
— Искренне рад знакомству. — широко растянув рот, удовлетворённо пробасил купец, — Алиса Карловна рассказывала о вас.
— Да? — с совершенно непередаваемой интонацией, сочетавшей искреннее изумление и напускную уверенность, вопросил Дмитрий Алексеевич, — А уж я-то как… рад… Кхм…
— Мария, проводи гостя освежиться с дороги и поставь ещё один прибор. — боясь поднять на графа глаза, пропела я.
Фёдор Степанович важно и неспешно потопал за Маней, а я, понимая, что для объяснений катастрофически мало времени, бросилась коротенечко излагать суть проблемы.
— Простите великодушно, Дмитрий Алексеевич, понимаете… — и тут я натурально подавилась собственными словами, ибо мои глаза встретились с его.
И там, доложу я вам, было, таки, на что посмотреть. Вся гамма чувств, испытываемых им в данный момент, непередаваемым красочным переливом отразилась в этом взгляде.
За какие-то доли секунды, простите за выражение, полное охренение, сменило сердито-нахохленное «Что вообще здесь происходит?», затем трогательная укоризна, в духе «За что мне это?!» и в завершении насмешливо — риторическое «Ну что мне с тобой делать?» Причём абсолютно молча.
Вот это последнее — меня несколько обнадёжило.
— Всё-таки, живая мимика у графа. - мимоходом отметила я, — Живая, и какая выразительная!"
"Мне, конечно, ужасно совестно, но в этот момент единственным желанием было расхохотаться — безудержно, от души. Даже, если так можно выразиться — навзрыд.
— Я тут, простите, снова вляпалась. — взяв себя в руки и понимая, что толком рассказать ничего не успею, чистосердечно призналась графу, — Умоляю-умоляю-умоляю — подыграйте мне, пожалуйста, потом всё объясню. Уверяю вас, я не имела ввиду ничего дурного!
Как ни по-дурацки выглядел сейчас этот детский лепет, граф ещё раз посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, приподнял брови, мол, "" Эта барышня решительно невозможна!"" и, сдерживая улыбку, кивнул.
Слов нет! Мало мне было катаклизмов, так сказать, стихийного происхождения — надо было искуственно, собственноручно и надёжно создать себе и хорошему человеку капитальную головную боль.
Я не знаю, какой чёрт дёрнул меня за язык, и с чего мне втемяшилось, что в тот момент ничего умнее сказать было невозможно. Почему-то показалось, что сейчас очень важно убедить купца в правдивости моих слов и подтвердить их наглядно.
