Судьба преуспевающего риелтора меняется после срыва сделки из-за забредших в квартал бомжей. Герой одержим местью и пытается очистить город от скверны, но сам оказывается на грани падения. Между нормальной жизнью и потерей себя проходит тонкая грань.
Весь день у него бешено колотилось сердце, потели руки, горели щеки. В прошлую субботу он купил в хозяйственном магазине прочную веревку, какую используют яхтсмены, чтобы поднимать паруса и реи. Он отрезал полметра и сдавил себе горло до потери дыхания. В глазах темнело, он ослаблял давление, снова сжимал и наконец заходился неудержимым кашлем. В понедельник утром на работе он появился с красной полосой поверх адамова яблока, что встревожило коллег, а Ариэлю дало повод пройтись насчет «неуместного засоса».
Часов около трех пошел дождь вперемешку со снегом, частый, непрерывный, ледяной. В половине седьмого Антонен, прибравшись на рабочем столе, отправился домой. Как одеться? В молодежную униформу — джинсы, кроссовки, кожаную куртку, — коль скоро в тридцать лет он еще может сойти за юнца? Или остаться в рабочей одежде, но тогда есть риск, что его засекут? Он вспомнил, как его отец цитировал Луи Арагона: до войны поэт-коммунист ходил на демонстрации в смокинге, меньше шансов быть арестованным, когда все вокруг в спецовках и кожанках. Он хотел встретить революцию при параде. И Антонен выбрал костюм хорошего кроя. Надо быть особенно аккуратным, кончая с опустившимися созданиями, противопоставив щегольство их мерзости. Он надел ботинки на рифленой подошве, чтобы не поскользнуться на мокрой мостовой, и в одиннадцать выскользнул из дома, горя нетерпением, словно одержимый. Он доехал на метро до станции «Куронн», купил в арабской лавке два литра бормотухи, снова сел в метро, вышел на «Репюблик» и минут десять шел по пустым улицам. На фасадах домов одно за другим, точно закрывающиеся глаза, гасли окна. В память об отце и чтобы приободриться, он начал насвистывать «Интернационал», потом «Время вишен». Сколько раз он слышал этот гимн, завершавший большинство семейных трапез, по крайней мере, до падения Берлинской стены в 1989-м! После этого мать запретила исполнение, и отец напевал его, только когда она уходила.
Марсель лежал, закутавшись в грязную доху, похожий на выбравшегося на лед моржа, только без клыков, зато щеки в багровой сетке свисали так же. Антонен разбудил его, протянул бутылки. Марсель Первый заворчал, но обрадовался при виде вина в пластике. Пластик был в его глазах гарантией качества. Он выглядел еще безобразнее в слабом свете фонарей — щербатый рот, редкие волосы, нечесаная борода, зловонное дыхание шакала.