Одиссеи в маленькой деревенской избушке: "Дом-фантом в приданое" — это драматичная история о женщине, вынужденной жить под чужим именем, когда ее настоящий дом превращается в воплощение ее тайных мыслей и переживаний. Внутренние голоса заставляют Олимпиаду невольно наблюдать за происходящими событиями из далека, создавая шарм и загадочность вокруг нее....
Она улеглась щекой ему на грудь и пальцем стала рисовать на ней круги. Там, где касался палец, кожа подтягивалась и покрывалась мурашками.
— Ты замерз?
— Нет, черт возьми!
Она еще порисовала немного.
— Ты знаешь, — сказала она через некоторое время, — я раньше думала, что все это совсем не так.
— Что это?
— Ну-у… постель. Вдвоем. Я думала, что это совсем не так.
Добровольский заинтересовался и скосил на нее глаза:
— Я не понял, а если не так, то… как? Вроде я не применял никаких новых технологий, все больше старые, проверенные!
— Да нет же! Просто, понимаешь, когда был Олежка, все это было… как-то не так.
Добровольский помнил. Скорее он согласился бы с утверждением, что новым папой римским будет избран орангутанг, чем с тем, что Олимпиада Тихонова — замороженная рыба. В ее огне можно заживо сгореть, если его… не контролировать! Впрочем, разве он контролировал?…
— И знаешь, он всегда так закрывал шторы, так приготовлялся, как в поход.
— Ку-уда?
— В поход. С мыслями собирался, лоб морщил, а потом — хлоп, и все. Готово дело. Пара поцелуев, раз-два, и здоровый сон.
— Хлоп — это интересно, — согласился Добровольский.
— Ой, — перепугалась Олимпиада Владимировна, — прости меня, Павел! Господи, зачем я тебе это рассказала! Вот дура! Ну, прости, прости меня!
И она быстро поцеловала его в плечо, как лакей любимого батюшку-барина, припозднившегося с костюмированного бала.
— Я не понял, что ты так разволновалась?
— Но разве… разве можно одному мужчине рассказывать про другого?! Конечно, нельзя, да везде пишут, что ни в коем случае нельзя, а я расслабилась просто. Прости меня! Простишь?"
"Добровольскому надоели ее извинения, и вообще весь разговор был забавный до невозможности. Он давно не разговаривал в постели никаких таких разговоров.
Поэтому он схватил Олимпиаду Владимировну за шею с двух сторон, как бы намереваясь задушить, и спросил:
— Раз-два и готово, говоришь? Это даже интересно.
Он так ее держал, что она не могла ни отвести глаз, ни пошевелиться, ни вздохнуть.
— Поняя-ятно, — протянул Добровольский, посмотрел на ее лицо, лежавшее у него в ладонях, и подул так, что на лбу разлетелись волосы. Олимпиада зажмурилась. — Ну, я не могу тебе обещать, что всегда буду корректен и аккуратен. Ты, в случае чего, тогда кричи.
