Одиссеи в маленькой деревенской избушке: "Дом-фантом в приданое" — это драматичная история о женщине, вынужденной жить под чужим именем, когда ее настоящий дом превращается в воплощение ее тайных мыслей и переживаний. Внутренние голоса заставляют Олимпиаду невольно наблюдать за происходящими событиями из далека, создавая шарм и загадочность вокруг нее.
Смеясь над ними и над собой, он все же ушел в кухню, включил чайник и не удержался, подслушал.
— …Ну что ты несешь?! Ну что?!
— …как же несу, когда истинная правда, вот те крест святой!
— Да не надо креститься! Ты бы лучше помалкивала.
— Лип, ну что ты меня за дуру держишь! Чего это я буду помалкивать! А Барсик-то, Барсик, ты глянь! Уж и рожу наел!..
Добровольский вернулся, принес чашечки и сахарницу со щипчиками. Такие аристократки должны накладывать сахар исключительно щипчиками. К чаю у него было овсяное английское печенье в жестяной круглой коробке, его он тоже принес.
— Ух ты! — сказала Люсинда, моментально полезла в коробку, достала круглую печенину и стала с хрустом жевать. — Красота какая! У Алки такие коробки, по-моему, рублей по сто тридцать идут!
— Неужели? — удивился Добровольский.
Олимпиада все смотрела Рубенса. Павел чувствовал ее страдания как свои собственные, и ему было смешно и жалко ее.
Она ему нравилась, и ему хотелось о ней заботиться, хотя он никогда и ни о ком особенно не заботился.
Он разлил чай, уселся и спросил у них, может ли он в их присутствии курить.
Люсинда Окорокова прыснула со смеху и немедленно рассказала историю о том, как Ашот с Димариком однажды полдня просидели «у ней в палатке» и так накурились, что ее, Люсинду, чуть не вырвало, и, между прочим, никакого разрешения «у ней» не спросили!
Олимпиада Владимировна курить разрешила.
— Я хотел поговорить с вами о ваших соседях, — сказал Добровольский, обращаясь к ним обеим. — Дело в том, что я ничего о них не знаю, а хотелось бы знать.
— Ой, да чего про них говорить-то! — хрустя печеньем и старательно отряхивая крошки со старенького свитера, воскликнула Люсинда. — Все люди простые, не так чтоб… баламуты какие! Ну, дядя Гоша покойный, он слесарь был. А сын его, Серега, шалопай тот еще! Сказал мне, когда мы его провожали, — вернусь, говорит, и женюсь на тебе, а ты меня жди! Жди, как же! Будут всякие сопляки на мне жениться! Добро бы еще парень был дельный, а то так…
— Люся! — вскричала страдалица Олимпиада. — Люся, ну, сколько можно?!
— А что? Это я все правду говорю! Тетя Верочка моя на пенсии, а раньше в бухгалтерии работала, на заводе. Люба… вот только Люба у нас знаменитость, гадалка она.
— Люба это кто? — спросил Добровольский у Олимпиады.
— Да вы ее видели! Когда Парамонов упал. Такая высокая, в халате.
