В этих мгновениях сердце вспыхивает и тихо шепчет открытие: ты не одинок. Дом одиноких сердец. Здесь запах цветов и теплый плащ создают атмосферу, где каждый шаг становится лестничной клеткой, которую мы все вместе поднимаем над солнечным днем, отделяя нас от вечного одиночества....
А он всячески старался… не то чтобы нам отомстить, но поставить нас на место, показать — где он и где мы. Чтобы разыграть козырь с квартирой, в которой мы с братом действительно нуждаемся, ему нужен был кто-то вроде вас. Разыграть, так сказать, напоследок комедию в лицах.
— Не получается у вас, Глеб Петрович, — с искренним сочувствием сказала Даша. — Словечко «напоследок» портит всю картину. Ведь Петр Васильевич, когда встретился со мной, не мог знать, что его убьют через два месяца, правда? А значит, все ваши построения остаются только вашими построениями, и не более.
— Да, он не мог знать, что его убьют, — подтвердил тот, внимательно поглядев на Дашу. — Но ведь он знал о своей смерти…
— В каком смысле? — не поняла она.
— В том смысле, что отец был неизлечимо болен. И жить ему, по прогнозам врачей, оставалось не больше пяти-шести месяцев. Вы разве не знали?
Он сказал это так, что Даша сразу поверила. И теперь глядела, не понимая, на младшего Боровицкого, потом перевела взгляд в его тарелку с размоченными гусеницами.
— Но как же… — тихо проговорила она. — Он мне ничего не говорил…
— Что лишний раз подтверждает мою правоту, — пожал плечами Боровицкий-младший. — Откровенно говоря, я был уверен, что отец покончит с собой, но так получилось, что Горгадзе убил его раньше.
— Что вы несете?! — опешила Даша. — Почему Горгадзе? С чего вы взяли?
— А вы и этого не знали? — Глеб с нескрываемой усмешкой смотрел на нее.
— Неправда, — попыталась защититься Даша, — он редактировал его рукописи!
— Какие рукописи? — рассмеялся Боровицкий.
