Зубьевых "расчесочников" на обнесенных заборами пустышках много, их зубья белые и многоглазые, как один другого. Серый дом — старое строение между двумя мирами: зубцов и пустырей. Этот дом не выглядит счастливо, а стоит в тени, словно наблюдая за жизнью уцелевших жителей....
Похоже, «Дом, в котором...» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Рыжая в рубашке с огурцами, которую я откопал для нее в позапрошлый меняльный вторник, Русалка в сером жилете, в прорезях которого все еще вопросительные знаки. Двадцать «почему», пугающе соответствующих обстановке и общему настрою.
— Бедняга, — говорит Русалка, подразумевая пострадавшего.
Тепло так говорит.
— Действительно, — умиляюсь я. — Бедный он, бедный, разнесчастный, пыльный…
— Это, наверное, про Перекресточный фикус, — предполагает Рыжая.
— Или про твоего медведя! — ахает Русалка.
Рыжая ощупывает рюкзак, висящий у нее за спиной на спинке стула.
— Медведь со мной. И вовсе он не пыльный, если уж на то пошло. Просто старенький.
Смотрю на окна. Кажется мне или действительно солнце ушло? В Кофейнике всегда зашторено, и потом, уже вечер, но все равно кажется, что погода меняется.
— Давай-давай, — шепчу я под нос. — Нагони тучек, пролейся дождем, напои деревья, искупай ворон…
— Колдует, — с уважением замечает Русалка. — Я тоже хочу уметь так. Вызывать грозу.
— Месяц уже всем Домом вызывают, — фыркает Рыжая.
— А где вы, между прочим, пропадаете? В спальне тоска и безлюдье. Все, чуть что — засыпают. Поговорить не с кем. Горбач на дубе, Лэри на первом, а теперь еще вы исчезли куда-то, — я вытираю подбородок и нос и размазываю пальцем кофейную лужицу по пластиковой салфетке. — Скучно.
— Спица шьет себе свадебное платье, — ошарашивает меня Русалка. — У нас в комнате, чтобы никто не видел.
— Лэри? — ужасаюсь я.
Рыжая хрюкает и, захлебнувшись кофе, громко стучит ногами под столом.
— Да нет же, платье, конечно. Она хочет, чтобы все было как у людей.
Представив Лэри у алтаря, в кожаном прикиде, подцепляющего отрощенным на мизинце ногтем обручальное кольцо, я чуть не падаю в обморок.
— Тьфу, какая гадость! Мещанство и мелкое «каколюдство», иначе не назовешь.
Мне вдруг становиться ужасно грустно. Мало было Македонского с его осознанием своей сущности, теперь еще Лэри собирается жениться. Я понимаю, что надо бы выпить что-нибудь покрепче кофе и утопить в этом чем-то свою скорбь о происходящем, но Кофейник на то и Кофейник, что здесь не раздобудешь ничего успокаивающего нервы.
