Автор
В уютном углу старого морга ждет труп, который уже никем не интересуется. Казалось бы, страшное место для его последнего пристанища. Однако в Домике тетушки Лжи - незаметном подвале - жизнь нарушена. Здесь живут обычные люди, но с удивительной призрачностью иронии, осмеливающиеся задуматься о том, что происходит за стенами мorgа....
– Сидеть!
Хучик мигом устроился на жирненькой попке и преданно заглянул в глаза Борису.
– Ага, – обрадовался режиссер, – ты продажен, как все. Просто великолепно! Ну, начали.
Следующие полчаса мопс послушно воплощал в жизнь задумки постановщика. Садился, вставал, лежал, ходил. Количество сыра уменьшалось, когда содержимое тарелки ополовинилось, я осторожно предупредила Борю:
– Ты бы поосторожней с сыром-то!
– Почему, – отмахнулся режиссер, – не мешай!
– Хучу нельзя столько жирного, сыр – тяжелая еда для собачьего желудка.
– Ерунда, – ответил Боря, – смотри, как ему нравится!
Я вздохнула и легла на диван, дожидаясь эффекта. Он не замедлил случиться буквально через секунду. Обожравшийся мопс икнул и лег на ковер.
– Эй, Хуч, – недовольно заметил режиссер, – ну, еще пару раз от окна до двери, и все!
Но мопсику явно было не по себе. У Хучика внутри организма нет стоп-сигнала. При виде вкусной еды наш мальчишечка теряет контроль над собой и начинает сметать все, что предлагают. Впрочем, желудок у Мопса умнее головы, и, когда он наполняется под завязку, происходит процесс освобождения органа.
– Хучик, вперед, – присел на корточки возле собачки режиссер, – на, видишь, сыр!
– Не давай ему больше, – прошелестела я, – не надо!
– Почему?
– Не надо!
– Глупости, – вскипел Борис и поднес к носу мопса очередной ломтик, – ну, Хучик, действуй!
Мопс осоловело глянул на качающийся перед мордой сыр, икнул, и все съеденное ранее оказалось на ботинках Бори.
– Это что такое! – взвизгнул постановщик.
– Пережеванный Хучем «Эдам», – мирно сообщила я, – говорила же, не давай ему больше!
– Ладно, – бормотал Боря, глядя, как Ирка убирала безобразие, – начнем сначала!
Я вспомнила, как плохо мне было после того, как я слопала немереное количество геркулесовой каши, и решительно заявила:
– Все, с бедного Хуча хватит, он уже переполнился искусством.
– Все, так все, – неожиданно покладисто согласился режиссер. – Теперь займемся кошкой, вон той! – и он ткнул пальцем в трехцветную Клеопатру.
Сначала выстроили мизансцену. В кресло посадили меня и велели гладить Клепу. Я старательно выполняла все требования, но Борису постоянно что-то не нравилось. То не так улыбаюсь, то слишком размахиваю руками, то голова повернута не в ту сторону… Клеопатра вначале сидела тихо, но потом ее тело напряглось, а из груди стало вырываться нервное урчание.
– Боже мой, – в очередной раз возмутился режиссер, – ну неужели так трудно! Элементарщину прошу, дай сюда киску.
