Я-то знал, как из них шнуры выдергивать, спасибо интернету, а Федя Крошкин, что у меня шел за спиной, как выяснилось, не ведал, потому кидал просто так. Немцу тоже некогда разглядывать, он и отпрыгивал за поворот, а нам в итоге то и надо было – сами до него добежали, и насаживается немец на штык, когда снова дернется обратно.
А в том переулке, что я счел Банным, меня чуть не прибило. Наша мина упала недолетом и прямо под яблоню, где я устраивался. В общем, на меня свалились и яблоня, и яблоки, а были они райскими, то есть такими мелкими и кислючими, которые люди так просто не едят, а из них варенье варят или самогон гонят… Я потом долго вытаскивал сучки, опилки и яблоки откуда мог. Пара яблок даже за обмотки завалилась. Увы, сапог тогда не было – где-то пропали между Корочей и Воронежем. Выдали мне ботинки, и восстанавливал я уроки Островерхова, как обмотки наматывать. Хороший был дядька, а что с ними стало – сплошная тьма истории. Ну и горелой взрывчатки нанюхался, в мине ее с полкило, так что духу от нее много, да и глаза ест не хуже разных баллончиков, популярных в наше время. Но водой поплескал на глаза, и хуже не стало.
…Удара немцы явно не ждали, и сразу пошло неплохо, хотя и с потерями. Но подъем был душевный, такой, что давно не ощущал, да он не только у меня чувствовался. Наш политрук роты попал под очередь пулемета, его вынести хотели, а он: дескать, не надо, вперед, прорвемся в центр, а я пока так полежу. Вернулись позднее – умер уже от ран. Может, если бы потащили к медикам, то и жив был бы, но ощутил он, что наша берет, и на себя махнул рукой – все для Победы! И жизнь свою – тоже.
Так что плохо у меня августовские бои отложились. Воспоминаний много, но как-то кусками, как лоскутное одеяло бабушкино, только одеяло-то бабушка сметала воедино, а у меня оно все никак не сойдется в целое.
Больше всего потерь было в первые четыре дня, когда отделение ополовинилось. Да и среди оставшихся многие просто не ушли к медикам. Командир отделения чем-то в голову получил, да так, что каска еле налезала на бинты. Трофим Мишков тоже уходить отказался, хотя ударили его штыком в бок. Вот это он зря делал, но на своем настоял, и рана так у него и зажила. А мы его перевязывали. Наши пулеметчики от близкого взрыва аж оглохли, но тоже остались в строю. На меня это долбаное дерево свалилось, потом фонарь под глазом в рукопашной, еще эта вот царапина на руке, которую получил от осколка, и поясницу ободрал обо что-то.
