Эпическое повествование о судьбах трёх путников, чьи жизни переплетаются на бесконечной дороге. Каждый ищет своё спасение, своё предназначение. История о том, как в пути рождается дружба, проверяется характер и открываются истины о смысле жизни.
Рассказ его удивительно совпадал с тем, чего подсознательно опасалась Батигар и чего измыслить, живя в Чиларе или опираясь на устаревшие рассказы гонцов, было просто невозможно. История о том, что Чаг, бросив ее тут, уехала в Сагру, представлялась поначалу принцессе полным бредом, но каракули сестры было трудно подделать, заставлять же ее писать против воли столь маловероятные вещи не имело смысла — разумнее было придумать что-нибудь более правдоподобное. И все же поверить в необходимость ее присутствия в Исфатее Батигар никак не могла. Нарм явно намеревался использовать ее в каких-то своих целях, а быть игрушкой в чьих-либо руках принцесса решительно не хотела. Потому-то вторым ее желанием, хотя и не столь сильным, как первое — отомстить похитителям, — было как можно скорее уйти от непонятной и потому тягостной опеки Черного Мага, то есть сбежать из Чилара. Вопрос лишь в том, куда ей теперь бежать?
Девушка остановилась около торговца фруктами и, рассеянно поглядывая на следовавшего за ней, подобно тени, Чабу — здоровенного широкоплечего парня, вооруженного длинным мечом и кинжалом, — купила несколько сочных фиолетовых ференг. Удрать-то она от него сумеет, важно решить, куда деваться потом?"
"Подкрепляясь ференгами, Батигар с горечью призналась себе, что бежать ей некуда. В Исфатею — чтобы участвовать в дворцовых интригах, оставаясь на поводке Черных Магов? Нет, только не это! К матери, под Кундалаг? Но матушку свою она не помнит, и что она за человек — не знает, а туда-то Черные Маги прежде всего и направят погоню. В том, что погоня будет, девушка не сомневалась — не для того ее извлекли из подземной тюрьмы, чтобы позволить беспрепятственно разъезжать, где ей вздумается; за все надо платить — истина грустная, но неоспоримая.
При воспоминании о подземной тюрьме принцесса содрогнулась, испытывая к Нарму одновременно с горячей благодарностью жгучую ненависть. Благодарность за то, что вытащил, спас из этого вертепа, и ненависть — за то, что сделал это уже после того, как над нею вдосталь поизмывались, не нарушив, впрочем, ее девственности.
