В годы Великой Отечественной войны германское командование разрабатывает коварный план диверсии на Транссибирской магистрали. Фашисты намеревают использовать заключенных сибирских лагерей для восстания, которое парализует снабжение советских войск. Сотрудники советского спецназа СМЕРШа...
Подкова какое-то время с молчаливым вниманием смотрел на Афанасия, затем спросил:
— А что же ты не на войне?
На это Лыков ничего не ответил, и молчание его было настолько красноречивым, что никаких других вопросов к нему не возникло. Последовал вопрос к обоим сразу:
— Ну, а где же вы познакомились?"
"— В новосибирской крытой, — ответил Раздабаров. — Парились в одной и той же хате. Там и сошлись.
— Ну, хорошо, — после молчания произнес Подкова. — Будем считать, что познакомились. Да вы присаживайтесь, ребятки. Вон на ту скамеечку.
Приглашение присесть на скамеечку значило многое. И прежде всего, что экзамен Раздабаров и Лыков выдержали. Подкова им поверил. А коль поверил Подкова, то поверят и прочие арестанты. Теперь предстоял разговор другого плана.
— Ну, а как думаете жить дальше? — спросил Подкова.
— По совести, — ответил за двоих Лыков.
По совести — это означало по уголовным правилам и понятиям, а они были известны: отказываться от работы, не вступать в какие бы то ни было контакты с лагерной администрацией, держаться своего круга, то есть общаться исключительно с теми, кто осужден за грабежи, кражи и убийства, но никак не с бытовиками и не с политическими.
— По совести — это хорошо, — сказал Подкова. — А только вы народ на зоне новый, здешние порядки вам незнакомы… И потому вас попытаются поломать через колено. А это очень больно. Не каждый выдерживает даже из нашего брата блатного. Один кондей[1] чего стоит! Холодно, голодно…
— Ну, — беспечно махнул рукой Раздабаров, — кондей так кондей! Нам не привыкать! Заодно сравню, который из них мне больше по сердцу — польский или здешний! И расскажу вам!
— Хорошо, — неопределенно произнес Подкова. — Теперь — спрашивайте.
— Да вопрос-то у нас всего один, — сказал Раздабаров. — О здешних порядках…
— А что порядки? — глянул на Раздабарова Подкова. — Порядки — как и везде. Правильные порядки. Вот мы. Там, — он вяло махнул рукой, — бытовики и всякая такая контрреволюция. Отношения между нами мирные. Они не воюют с нами, мы не воюем с ними. Они работают, мы живем по закону. Не работаем. Сбрасываемся в общую кассу. Понятно, кто что может. Или — кто что раздобыл. В польских-то тюрьмах знают, что такое общая касса?
— Нет, — покрутил головой Раздабаров. — Там каждый за себя. Хоть ты подыхай, а никто к тебе и не подойдет. Верней, подойти подойдут, но лишь затем, чтобы взять у тебя твое, когда ты отчалишь.
— Не по закону, стало быть, живут? — уточнил Подкова.
