– Я приехал, чтобы спросить вас кое о чем.
– Я устала, – сказала она. – И должна просить вас удалиться.
– Вы прекрасно выглядите, – сказал я ей. – И займет это всего минуту.
Я достал свою тряпку и показал ей.
– Если вы Патриция Хаксфорд, то не вы ли это сделали?
– Триш, – с отсутствующим видом сказала она. – Меня зовут Триш.
Она посмотрела на полосу шелка, потом на меня.
– Как вас зовут? – спросила она.
Джон Сидней – два моих первых имени, и мать обычно так меня и называла. "Джон Сидней, поцелуй нас. Джон Сидней, умой лицо. Джон Сидней, ты опять дрался?"
В своей работе я часто назывался именем Джон Сидней – там, где я не хотел быть известен как Сид Холли. После нескольких месяцев публичного избиения я не был уверен, что Сид Холли встретит где-нибудь хороший прием.
Триш Хаксфорд, как я предположил, было сильно за сорок, она была симпатичная, блондинка (похоже, что натуральная), невысокая и веселая. Яркие внимательные глаза оглядели мой серый деловой костюм, белую рубашку, неброский галстук, коричневые туфли, темные волосы, темные глаза, безобидные манеры – мой обычный рабочий вид.
Она все еще была на взводе после фотографирования. Ей нужен был кто-то, кто помог бы ей отвлечься, а я выглядел – и был – безопасным. С благодарностью я увидел, что она расслабилась.
Поразительное платье, которое она надела для фотографов, было очень просто скроено: оно спадало с ее плеч до самого пола. Платье было без рукавов, с мягкими гофрированными складками вокруг шеи. Потрясающей была ткань, из которой платье было сшито, – она была голубой, красной, серебряной и золотой и вся сверкала.
– Вы сами соткали материал для этого платья? – спросил я.
– Я никогда не видел ничего подобного.
– В наши дни и не могли увидеть. Откуда вы?
– Из Лондона. Саул Маркус предположил, что этот лоскут шелка мог быть соткан вами.
– У него белая борода, – сказал я. – Выглядит он прекрасно.
– Я не видела его много лет. Не сделаете ли мне чаю? Я не хочу посадить пятно на это платье.
– Чай у меня получается хорошо.
Она провела меня за тронное возвышение, вокруг белого экрана. За ними оказались хоры, совершенно не переделанные, и алтарный стол, покрытый скатертью, которая заставила меня остановиться. Она была царственного лазурного цвета, со сверкающим золотом узором в греческом стиле, который был выткан по кромке. На столе, вместо алтарных принадлежностей, стояла старинная прялка, достойная Спящей Красавицы.
