Семейный обед – не заседание Государственного Совета, там не будет этого беса Толстого. Поговорите с государем. Вот петиция от нашего съезда мировых судей. Вот проект указа о помиловании, уже приготовленный. Но пусть он подпишет прямо при вас, сразу же – иначе Толстой опять его одурманит злобой. Обещайте!
– Хорошо, попробую, – вздохнул Константин Николаевич, беря бумаги и оглядываясь на дверь. – Надеюсь, Саша будет не слишком раздражен беседой с шурином… Однако идемте, идемте. Сейчас уже начнется. Уверяю вас – вы увидите зрелище, которое поколеблет ваш материализм.
– Благодарю, но мне надобно ехать. Есть еще одно дело, которое я нынче непременно должен исполнить.
Великий князь мягко взял Воронцова за руку.
– Право, идемте. Не обижайте Анну Васильевну, вы с ней даже не поговорили. Условимся так: вы исполняете мою просьбу, а я вашу.
– Хорошо, ваше высочество. Но вы дали слово.
Вернулись в гостиную.
Там уже все было готово для сеанса. Зала погрузилась в полумрак. На ослепительно белой скатерти горели две свечи, освещая поигрывающий бликами начищенный колокольчик. Все смотрели на него, как завороженные, не в силах отвести глаз. Лицо медиума маячило сверху расплывчатым светлым пятном.
Раздался чарующий звук губной гармоники – Юм выдувал какую-то диковинную, вкрадчивую мелодию.
– Это магический зов, слышный по ту сторону Великого Занавеса, – тихо сказал он минуту спустя. – Сочетание звуков, выявленное еще в глубокой древности и многократно проверенное. Духи откликаются на него не всегда. Лишь если присутствует некто, кому необходимо передать весть или предостережение. Сейчас мы поймем, слышат нас или нет. Смотрите на скатерть…
Долгое время ничего не происходило, лишь покачивался, но не звенел колокольчик, зажатый в руке медиума. Мерцание сияющей меди отражалось на крахмальной ткани едва заметными отсветами.
Вдруг дамы заахали, а мужчины заскрипели стульями. На скатерти надулся небольшой пузырь, сдвинулся, словно в поисках некоей точки. Замер. Снова раздались тягучие звуки гармоники, хотя Юм на ней не играл.
– Я слышу голос, – напряженно произнес шотландец. Он вдруг поднялся, нагнул голову в почтительном поклоне. – Ваше императорское величество…
По гостиной пронесся шепот:
– Царь Николай. Он хочет обратиться к своему сыну, – странно сдавленным голосом молвил Юм, поворачиваясь к хозяину. – Слушайте, слушайте!
Константин Николаевич заморгал под пенсне. На прежних сеансах медиум всегда был с зажмуренными глазами, но сейчас веки были открыты. На великого князя смотрели совершенно белые глаза – словно два яйца. Это было жутко.
Губы Юма не шевелились, но послышался сип. Вначале тихий, так что ни слова не разобрать. Потом громче, отчетливей.