Мы поднимаем украшение и кладем на трехметровую каминную полку. Парень отходит назад, пока я поправляю гирлянду. После этого, нагнувшись, подхватываю за крючок рождественский венок, протягиваю Ною и указываю на дверь.
Когда он вешает его, я любуюсь своими творениями со стороны. Мне бы еще красную ленту. Рождество через несколько недель, и я впервые в жизни воодушевлена этим праздником.
Однако, посмотрев на Джейка, замечаю его приподнятые брови, словно он ожидал большего, раз я весь вечер так усердно трудилась. Что ветки должны светиться, или типа того.
Я пячусь, покусывая уголок рта.
– Если тебе не нравится…
Это всего лишь маленькая безделушка для создания праздничного настроения. Ведь я не пришила оборки к его шторам.
Он встает, притягивает меня к себе и целует в лоб.
– Красиво получилось, Тирнан. Мне очень нравится.
– Хорошо. Тебе же лучше, чтобы я не заскучала.
Джейк смеется, но Ной перехватывает меня и усаживает к себе на колени.
– Если тебе нечем заняться…
Он пытается пощекотать мой бок, и я сразу же подскакиваю на ноги.
Отец отвешивает ему подзатыльник по пути в кухню.
– Что? – выпаливает парень. – Я не это имел в виду.
Ага, разумеется. Ной старательно сдерживает смех, только улыбка у него дьявольская. Ничего не могу с собой поделать, мне тоже хочется улыбнуться. Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел, и замечаю Калеба. Он невидящим взором уставился в телевизор, до сих пор сидя на кресле. Между бровями у него две глубокие складки.
Холодок пробегает по моим ногам. Опустив свитер, прикрываю полоску кожи над поясом шелковых пижамных шортов.
– Давай, – говорит Ной, встав с дивана и потянувшись за моей рукой. – Идем.
Джейк скрывается в мастерской, закрыв за собой дверь, а мы с его младшим сыном входим в темную кухню. Оттеснив меня к раковине, он выдвигает стул, садится и приподнимает край моего свитера.
Я выскальзываю из рукава. Парень берет аптечку, которую мы оставили на стойке, после чего начинает разматывать повязку. Я прикрываю свитером свою обнаженную грудь.
Обрабатывая рану, Ной обеспокоенно поглядывает на мое лицо, стоит мне зашипеть. Отек спал, однако из-за любого давления по-прежнему кажется, будто кожу прокалывают раскаленной кочергой. Все его прикосновения очень нежны. Мы оба молчим. Я нервно покусываю внутреннюю поверхность губы, потому что Ной молчалив только тогда, когда ему есть что сказать.
– Рад, что ты заступаешься за родителей, – произносит он тихо. – Хоть они этого и не заслужили.