Рядом с тихо отдававшимся шагом он замер. Словно подслушивая незнакомый шепот из глубины комнаты, а затем, услышав свой голос в ухаживающей рации, понял, что несет ответственность за этот загадочный звук. Проникновенно прозвучал вопрос: "Стоит ли?". Он шагнул к креслу и внимательно оглядел его — будто снаружи наблюдал за чем-то угрожающим, что вырвалось из темноты....
Эндрюс прижал ладонь к груди, словно готовясь запеть гимн, но закашлялся, согнувшись пополам, а потом рассмеялся каркающим диким смехом и продолжил:
– Когда немцы подняли в воздух своего «Графа Цеппелина» на паровом жиффаровском двигателе, усовершенствованном до пятнадцати лошадиных сил, наши прибежали. Закричали: нам надо! Сделай! Я дал им «Эр сто», а за ним его братца – «Эр сто один». Никто не помнит, что именно я предложил первые варианты конструкции. Англичане редко помнят работяг. Тогда я был никем. Знаешь ли ты, каков он был, мой первый дирижабль? Когда «сто первый» попал в грозу весной тридцать первого, я плакал, мистер Уайт.
Старик снова закашлялся. Генри поддержал его под руку. Ветер усилился, и обоим пришлось поднять воротники пальто. Ветер, разозленный таким равнодушием, в гневе рвал с лип листья и бросал под ноги редким прохожим. Над крышами показался похожий на спину небесного слона верх аэростата.
– Дорого! – прокричал в лицо ветру Эндрюс.
Старик махнул рукой себе за спину, где медленно шел над вершинами деревьев «Длинный Пит».
