В зале королевы, где красавица-дама отвернулась от подсвечника с его мерцающими огнями, два существа вели беседу. Марго прижала к груди перстенья и зло посмотрела на мага в черной хламиде. Здесь мирное королевство вот-вот взлетит на воздух вместе с драконом, который будто бы обрёк его к незавидному будущему....
— Поэтому ты и меня не разрешал на танцы отдавать? И даже на хор?
— Не знаю, может быть… Дедушка Вася и бабушка Люба считают, что я задавил Нину характером, — добавил мрачно папа, — и что поэтому она погибла. А Нина была со мной счастлива! И мы друг друга любили. Она даже не захотела оставаться на ночь у родителей под Рязанью, чтобы мне ужин приготовить. Я ей позвонил и сказал, что раньше прилечу из командировки, удалось быстро дело закрыть. Не надо было звонить. Нина, видимо, устала и заснула за рулём…
— Я не знаю.
— В этом родители Нины тоже меня винили. И до сих пор не могут простить, — тяжело вздохнул он."
"И мне вдруг стало жалко папу. Я перестала сердиться на него и тоже судорожно вздохнула. Обняла его.
— Прости.
— И ты меня прости, доча. Твой Иррандо хороший. Настоящий. И не должна ты одна растить дитя бобылём. Как я. Выживет, вот увидишь!
Я обвила его шею руками и прижалась к папе. И показалось, что сильнее не он, такой всегда суровый, нерушимый, справедливый до зубной боли полковник полиции, а я.
— Пап, улетай с нами.
— Да зачем я вам? У вас там всё другое. Жизнь своя, дети будут, миры, драконы, королевство. А я только буду бухтеть, как старый дед…
— Бухти, — улыбнулась я. — Там ещё один такой есть. Король Дорризоэн Второй Справедливый. Его министр внутренней безопасности, как уже очевидно, не справляется с какой-то заговорщической мафией. Нужен реальный, неподкупный следователь. С незамутненным взглядом.
— Если так… — папа, кажется, немного воспрянул духом, — я бы задал там жару.
— Да, пожалуйста. В Дриэрре этого очень не хватает, пап.
Я улыбнулась, хотя всё ещё очень хотелось плакать. Мы так и остались стоять под дверями операционного отделения. А вдалеке мерил шагами коридор Арргарр, чуть не сшибая лампы с потолка и вызывая ужас у всего персонала. И Славик со Светой грустно пили кофе из автомата.
Наконец, громадная серьёзная докторица вышла из операционной и пробубнила, снимая перчатки:
— Не знаю, кого вы мне подсунули, но жить будет.
— Какое счастье! Я хочу его видеть. Я его жена.
— А я — тесть. И полковник полиции, — сказал папа.
— Он спит. Сейчас отвезём в палату и смотрите, сколько угодно. Питья не давать. Только губы смочить можно. И лимончика. — И вдруг она взглянула поверх моей головы и улыбнулась кому-то. Очень по-женски, растеряв мигом всё своё гренадёрство.
