По Рязанской улице, где автобусные остановки кажутся центрами местного веселья, в сумерках собиралась компания ночных прохожих. Однако небо над городом казалось грустным и таинственным, ни малейших признаков радости или счастья в его глубинах. Люди верили прогнозам телеканалов, забывая о том, что прогнозы всегда предшествуют несчастьям....
Вежновец уже потерял интерес к происходившему у самолета, отсюда он ничем не мог помочь Лаврову, а вот узнать о судьбе контейнера…
Подойдя к связанному, но не пришедшему в себя одноглазому, Вежновец, не обращая внимания на грязь, опустился на колени, перевернул его на спину.
– Дайте свет кто-нибудь – ни хрена не вижу.
Взяв протянутый фонарик, он направил узкий, яркий луч света в единственный глаз лежащего. Всмотрелся, на лице чекиста впервые за это утро появилась радостная улыбка.
– Это он.
– Кто? – прапорщик ошарашенно смотрел на Вежновца.
– Тот самый, с кем мы переговоры вели. Все-таки молодец майор… Вот черт! Кто его по башке-то приложил так? – Вежновец пытался привести в чувство не подававшего признаков жизни Мустафу. – Та-ак… пульс нормальный… череп, кажется, цел.
Бросив ощупывать голову, чекист усадил связанного Мустафу и сам поднялся на ноги.
– Вот что. Есть аптечка? Где врач?
– В лагере, за пределами аэродрома. А первую помощь оказать можно и здесь.
– Я думаю, продолжительное лечение ему не понадобится.
– Этот кабан еще лет сорок проживет, – прапорщик наскоро осмотрел его голову и наложил повязку.
– Прожил бы, если бы мы не прилетели, – поправил его чекист, – привести бы его в чувство, он мне нужен в полном сознании.
Чекист совал ему под нос раздавленную в марлевом тампоне ампулу нашатыря. Одноглазый в чувство не приходил, хотя пару раз и мотнул головой.
– Спиртное есть?
Прапорщик подал Вежновцу плоскую фляжку.
– Вот, чистый.
После того как афганцу плеснули в рот спирта, он зашевелился и, протяжно застонав, попытался приподняться. На полу в лужице крови остался отпечаток головы. Наконец, усевшись, он открыл глаза и пробормотал на непонятном для прапорщика, но не для чекиста, пуштунском языке.
– Что он сказал? – прапорщик вопросительно посмотрел на Вежновца.
– Это он майора хорошим словом вспомнил.
Чекист вытащил десантный нож с матово блестящим лезвием и присел на корточки перед бандитом.
– Ну что? Как самочувствие? Говорить можешь? – Павел заметил, как напрягся Мустафа, услышав родную речь из уст чужака, и понял, что тот его не узнал.
– Голова болит, – немного подумав, ответил боевик, – и дышать трудно.
– Это у тебя ребра поломаны да сотрясение мозга. – Вежновец дождался, пока взгляд Мустафы станет осмысленным, и провел лезвием ножа по небритому подбородку бандита, остановил его у единственного глаза.
