Когда тебе тридцать пять и твой вес стремится к трехзначной цифре, уже нет фантазий встретить любовь всей жизни, хоть бы мужик был нормальным. Но где взять нормального? Серафима никак не ожидала, что под Новый год окажется в деревне. В компании с гусями и бородатым наглым соседом с топором, похожим на дровосека и маньяка. Самогон, баня, его горячие поцелуи и… полное моральное падение, …а что дальше? Конец празднику? Одиночество и унылые будни?...
— А на что это похоже?
— Ты?…
— Булка, лучше молчи.
— Но… а-а-а-а-а… боже мой… боже… боже… м-м-м-м-м…
Серафима больше не задавала глупых вопросов, на сегодня их было и так достаточно. В парной было не так жарко, она лежала голая — снова голая — на широкой полке. Максимально раскрытая перед мужчиной, все тело покрылось испариной, она не верила, что все сейчас происходит в реальности и с ней."
"Дровосек был между ее раздвинутых бедер, крепко держал руками, а сам в это время вылизывал ее раскрытую промежность с розовыми припухшими от возбуждения половыми губками.
Вот Семен засосал ставший твердой вишенкой клитор, Сима дернулась, но раздвинула колени шире, ее крик, отразившийся от стены небольшого помещения, еще больше завел Терехова. Она была чертовски сладкой, вот реально, Семен был готов откусить себе язык, нет, сожрать ее сочный, истекающий влагой пирожок.
Он как маньяк пожирал ее нежную плоть, проводя языком от ануса до клитора, царапая бородой, причмокивая и постанывая от удовольствия.
Член так и стоял колом, он словно плакал, капая предсеменем на пол, яйца гудели, в голове был шум, а Терехов самозабвенно, как в лучшем порно, вылизывал эту женщину.
Как дошли до бани, Семен помнит с трудом, булочка что-то говорила, возмущалась, пару раз обозвала «маньяком», с этим он спорить не стал. А когда назвала «хамом», хотел возмутиться, но передумал.
Это лишняя трепология, Сима скажет миллион слов, а этим его стояк не успокоить.
Как только зашли в баню, первым делом сорвал с нее этот треклятый халат, который был уже как бельмо в глазу. Только мешал, провоцировал и раздражал. Пусть уж без него ходит, толку от него мало.
— Что ты себе позволяешь?
— Многое, ох, многое.
— Я…
— Так гораздо лучше.
— Но…
Когда она молчит и стонет — интересней.
Целовал долго, жадно, терзая нежные губы, трогая большую грудь, а она была такой упругой, с твердыми сосками.
Накинулся как голодный. Гладкая, теплая, влажная, слизывал ту влагу, что она давала, щелкнул языком по набухшему клитору. А когда начал его посасывать, Сима закричала, затряслась, начала кончать — быстро, громко, откровенно.
