В резком доме зимой, жара невыносима. Однообразие повседневной суеты бьется о печку, дыхание становится напряженным. Так случилось, что Симе стал "дровосеком" для тетушки — подсумерки пришли на улицу за кирпичами и угольком. Вместе они забыли про Новый год, сосредоточившись на важном деле. Затянувшаяся история вдруг напоминает всем знакомую классику, где даже самое обычное становится удивительным....
Папочка сделает хорошо своей булочке.
Но перед тем как войти в попку, припал к ней губами, начал посасывать кожу, а потом лизать. Серафима прикусила язык от фантастических ощущений, от того, что ее ТАМ и ТАК впервые вылизывает мужчина, щекочет усами, а она хочет еще.
— Да, впусти меня, ух, какая ты узкая, вот же дьявол, откройся, впусти меня, Булка, впусти, расслабь попку.
С трудом, но Семен толкался, девушка кусала губы от боли, но позволяла взять себя таким образом.
— Больно… Семен… а-а-а-а-а-а… господи…
— Потерпи, потерпи, малышка… сейчас… Расслабься…еще, вот умница.
Но как только головка члена вошла вся, Сима охнула, по телу пронеслась волна жара, а потом яркого удовольствия. Терехов двигался медленно, остановился, вытер пот со лба, Сима сама стала насаживаться, вот тут его сорвало окончательно.
Он хотел эту женщину везде, во все места, вылизать, трахнуть, довести до сотни оргазмов, пить их, наслаждаться и кончать самому в нее, на нее.
Серафима вновь начала кончать первая — после нескольких шлепков по ягодицам и уже глубоких проникновений.
— Не могу… не могу больше… кончаю… конча-а-а-аю… боже мой… а-а-а-а… да-а-а-а-а…не могу…
Виноградова кончала первым в своей жизни анальным оргазмом, сжимая мышцы ануса, пульсируя на члене соседа. А Терехов думал, что у него выскочит сердце, сам замер на секунду, поясницу пробило острой болью, а потом член взорвался спермой.
Нет, он точно помрет на этой пышке, в сорок два года надо быть аккуратным, не перенапрягаться в сексе, не юноша уже. Но оторваться от Булки было выше его сил, которых совсем не хватит такими темпами на Новогоднюю ночь.
Пять минут…пять минут…
Утро тридцать первого декабря выдалось солнечным. Серафима вновь проснулась одна на смятых и скомканных простынях огромной кровати Семена.
Молодой женщине хотелось вновь накрыться с головой одеялом от стыда, покраснеть, провалиться сквозь землю.
Мышцы болели, попка саднила при воспоминании о случившемся, даже мурашки побежали по коже. Они вдвоем слишком долго потом отходили от оргазма, такого яркого, как вспышка света после атомного взрыва. Семен тяжело дышал в шею, что-то шептал, целовал, трогал грудь.
