Вам попался мост между жизнью и смертью, как будто специально устроили, чтобы вы оказались именно там. Чуть-чуть правее – и вот бы на тебе была ваша жизнь. Но здесь – все нормально. Иногда – довольно часто – такие микроскопические осколки или пули мы просто проходим мимо, не задевая. Потом начинает немного приживаться, как будто осваивал новое место....
Вроде бы слабость легонькая есть, но что-то нигде не болит, хотя должно ныть, дергать, печь…
Скинул я китель, стащил рубаху, осмотрел себя и едва не заорал от удивления. И бок, и рука выглядят так, словно ранам самое малое недели две, уже чуточку подзатянулись, вид такой, словно заживали чистешенько, без нагноения или заражения. Уж в ранах я к тому времени разбирался, насмотрелся и чужих, и самого два раза легко стукало. Предположим, и в прошлые разы на мне заживало именно так, чисто – но не за одну же ночь…
Стою я вот так, на коленках, по пояс голый, смотрю за свои затянувшиеся раны, и трясет меня не только от утренней прохлады.
"И знаете… Не стал я рассиживаться, ломать голову. Все равно, как ни мучай мозги, ответа не придумаешь. А вот убираться отсюда нужно, мало ли что, черт его ведает, куда меня забросило. Так что оделся я быстренько, проверил наган и пошел в ту сторону, где должно взойти солнце.
Малость поблукал, конечно, но потом вышел в мутно знакомые места, сориентировался, добрался до прекрасно знакомых, а там уже стало совсем легко.
Меня тут же погнали в лазарет, едва увидели, во что у меня френч превратился. Удивились, как я только кровью не изошел и на ногах держусь нормально. Я не спорил. Доктор у нас был знатный, Лев Моисеевич, хирург из Гомеля. Вдовец, дети взрослые, разъехались, может, потому он и оказался особенно легок на подъем, вовремя ушел в отряд, иначе бы его как еврея немчура сами понимаете…
Не успел я раздеться, а он посмотреть, как пришел командир – ребята ему, надо полагать, тут же сообщили, что я вернулся, и он поспешил расспросить, как все было.
Разделся я, командир со Львом Моисеевичем рты от изумления пооткрывали.
