В темном переулке провожатый приговаривает к прятаться, но Сергей и Макар подчиняются молча. Серьезное обсуждение о летающих существах начинается между друзьями в тусклой лунной фосфорине. Кажется, ничего необычного, пока Илюшин не называет Птеродактили, и атмосфера становится напряженной и загадочной....
Он тупо смотрел на нее, пока эта мысль не проникла окончательно в его сознание: «Дети вернулись в город». Да, дети вернулись в город… Он представил, как визгливо хохочет бургомистр, как пренебрежительно ухмыляется чернобородый, как трясется всей тушей жирный епископ, как весь Хамельн заходится от смеха, потому что в конце концов ОНИ ВСЕ ЖЕ ОДУРАЧИЛИ ЕГО!
И она тоже. Она его предала.
Он почувствовал себя не просто дураком – ничтожеством! Он, никогда не доверявший ни одной бабе, доверился этой, принял из ее рук питье, и хорошо, что остался жив.
– Мне надо тебя убить.
Она подняла на него заплаканные глаза, и он осознал, что произнес это вслух. Лизетта перестала всхлипывать и поднялась.
– За что? – шмыгнув носом, спросила она.
– Ты меня предала.
– Я тебя спасла!
– Спасла?!
Крысолов не думал, что может удивиться еще чему-нибудь, но этой женщине удалось поразить его. От изумления он на секунду потерял дар речи и молча смотрел на нее."
"– Я тебя спасла! – настаивала Лизетта, вытирая слезы с мокрого лица.
– Чертова дура! Скорее я усыпил бы всех детей, включая племянницу твоего мужа!
– И погубил бы свою душу!
– Да тебе-то что до моей души?! Чтоб ты провалилась, крысиное отродье!
– Если бы ты их убил, ты был бы проклят на земле и на небе! Смертоубийство невинных – страшный грех! Но ты бы не сделал этого, я знаю…
– А раз ты знаешь, – заорал он так, что эхо отозвалось в холмах, – так какого дьявола ты их отпустила?! А?!
– Я же сказала тебе! Я не хотела, чтобы тебя убили! Я пыталась позаботиться о тебе!
– Позаботиться?!
Он занес руку, чтобы отвесить ей пощечину, но Лизетта не сделала даже попытки защититься.
– Ты можешь ударить меня, если хочешь, – побледнев, проговорила она. – Людвиг часто делает это.
Ее слова подействовали на него как ковш холодной воды, выплеснутой в лицо. «Людвиг!» Нет, он не Людвиг.
