История о двух людях, связанных необъяснимой страстью и взаимной жестокостью. Между ними нет симпатии, но неистовое желание тянет их друг к другу стальными канатами. Роман о том, как одержимость может возникнуть из ниоткуда и превратить жизнь в поле боя страсти и боли.
Он у нас чувством такта не обезображен, так что как остальные молча ждать под дверью не стал. — Не вздумай там чего с собой сделать! Сам лучше убью к хренам! Выходи по-хорошему, или голышом вытащу.
— Да отцепись от меня! Ничего я с собой делать не собираюсь. Я что, совсем умом тронулась? — Очень забавный вопрос в моем нынешнем состоянии.
— Я — спать! — попыталась протиснуться мимо почетного караула подпирающих стены в коридоре, но не тут-то было.
— А ну стоять! — рыкнул Шмель, хватая за ворот халата и нахально его сдвигая. — Это что за х*йня? Засосы, бля? Лимонка?!
— Да отвали же ты! — вызверилась я, отпихивая его, в то время как Сазан уставился на меня ошарашенно, будто впервые видел. — Чего лезете ко мне вообще? Я у вас засосы считаю или отчитываться заставляю?
— Не сравнивай! — набычился Шмель. — Мы парни, а ты…
— А я девчонка, да, но, блин, чтобы ты знал, у меня тоже может быть своя жизнь, и в ней случился секс! Это преступление? Вам можно — мне нет? Типа, трахаться только мужики хотят и шалавы, уважения не заслуживающие? — Я заводилась все больше, сжимая кулаки. — Что, теперь я в ваших глазах сразу конченой стала? Типа тех, кого вы по разу тягаете и бросаете, а потом за пивом обстебываете?
Шмель стремительно схватил меня за затылок и вдруг уткнул лицом себе в грудь, крепко обнимая.
— Ну что ты городишь, балда! Мы же за тебя испугались и боимся. Ты у нас — палочка, ручки-ножки — ниточки. Тебя ж обидеть каждый может!
Я трепыхнулась для порядка раз, другой, и противные нежеланные слезы опять подступили к глазам. Ну вот что за напасть?
— Мне отец звонил, — всхлипнув в рубашку Шмеля, пробубнела я. — У матери опять рука сломана.
— Вот мудак! — стукнул по стене кулаком Сазан. — Да сколько же можно!
— Сказал, чтобы возвращалась, — продолжила жаловаться я. — Вот на кой я ему? Он же меня видеть не может! Только и орет, что ублюдина нагулянная. Радовался бы, что больше глаза не мозолю, чего назад тянуть?
— Да хрен его знает, Лимонк, — погладил меня по волосам, как маленькую, Шмель. — Но никуда мы тебя не отпустим. Пошел пахан твой лесом, и мать пусть туда же, раз такого козла защищает и разводиться не хочет. А давайте по пиву, как раньше, врежем и посидим, кинцо посмотрим и языками почешем?"
"— А давайте! — с легкостью согласилась я. Ледяное пиво — то, что надо, чтобы снизить температуру моего внутреннего кипения. Взять и смыть из головы этого Захара звероглазого так же легко, как смывала с себя его запах. Еще в его квартире. И еще раз уже дома.
