В зале смычок деликатно взрывается, волны музыки проникают глубоко, будоража сердца и разум. Муркав кожаной тужуркой сидит там, наган из-под полы выпирает, патлатый лабух держится за высокую ноту, несмотря на трудности. Талантливый очкарик же виртуозно играет скрипку, его искусство вызывает слезы и восхищение....
– Гуртов Яков Александрович?
Здесь, в этом темном безлюдном месте, фигура начальника оперчасти казалась смутной, безликой, но вот она обрела конкретные черты и стала вполне осязаемой. И согласиться с тем, что во всем виноват Гуртов, значило предать и его самого, и свой служебный долг.
– Да, он.
Подполковник Силантьев хотел жить. Он и квартиру скоро новую получит, и очередное звание уже не за горами, а там, глядишь, и в ГУИН на генеральскую должность переведут. А тут раз, и темнота на веки вечные. Нож острый и в горло войдет глубоко-глубоко.
– Но у него ничего не получилось, так?
– Ничего. Ваш Спартак всех раскидал.
– Тогда считай, что тебе повезло. Плевать нам на кума, спрашивать будем с тебя. И если вдруг ты нам наврал, если Спартака опустили, в следующий раз с тобой будет разговаривать снайпер. Понял, мент?
– Д-да.
– Тогда живи. И возвращайся к жене. Но с одним условием...
Силантьев готов был принять любое условие, лишь бы жить.
Обидно, до боли обидно, что Спартак не очень-то и наглел.
* * *Пасмурно за окном, небо темное, в клеточку. И жизнь в полосочку. Хорошо, что вчера менты не смогли залить ее черной краской до самого горизонта.
"Ночь он провел в камере карцера, а утром его вызвал к себе начальник изолятора.
– Я слышал, ты вчера не в ту камеру попал, – стараясь не смотреть Спартаку в глаза, сказал он.
– Не попал. Другие попали... Зря ты, начальник, всю эту байду затеял. Теперь ответ держать придется.
– Это не я. – Силантьев дрожащими пальцами достал сигарету из пачки, нервно закурил.
– А кто?
– Ошибка вышла.
