В зале смычок деликатно взрывается, волны музыки проникают глубоко, будоража сердца и разум. Муркав кожаной тужуркой сидит там, наган из-под полы выпирает, патлатый лабух держится за высокую ноту, несмотря на трудности. Талантливый очкарик же виртуозно играет скрипку, его искусство вызывает слезы и восхищение....
Ну, чего сидишь, давай звони!
– Вон! – заорал на него Аржанов."
"Спартака отправили обратно в карцер, но уже через несколько часов к нему в камеру пришел врач из лагерного лазарета, осмотрел и вынес диагноз – сильное физическое и нервное истощение. Про побои, отпечатанные на лице, он ничего не сказал, но тем не менее отправил Спартака в больничку и Жбана вместе с ним.
Но прежде их отвели на склад, где они получили свои вещи. А Спартаку и вовсе повезло – его там ждали посылки с воли. Скоропортящихся продуктов не было, поэтому выбрасывать ничего не пришлось.
Спартаку жуть как хотелось есть. И поскольку его перевели в лазарет, можно было считать, что своего он добился. Теперь голодать не придется. Но и наброситься на сырокопченую колбасу прямо на складе он не мог себе позволить. Да и нельзя есть с дикостью оголодавшего зверя: кишки завернуться могут.
В лазарет они шли под тяжестью вещей, но это приятная ноша, залог удовольствия для будущего. Ноги не держали, от слабости качало из стороны в сторону, но Спартак добрался до места без чьей-либо помощи.
Это было небольшое двухэтажное здание, огороженное сетчатым забором, с декоративными решетками на окнах, которые, как в бараках, выламывались без особых усилий. Обстановка внутри, как в обычной армейской санчасти – кабинет врача, ординаторская, процедурная, бойлерная, кладовка и, главное, душевая с горячей водой.
На душ Спартаку и Жбану отвели всего десять минут, но этого им было мало. Они провели в моечной не меньше часа, и санитар из «козлятника» даже слова им не сказал.
– Жить хочешь? – спокойно, но тяжело посмотрел на него Спартак.
Этого вполне хватило, чтобы санитара пробрало до мозга костей. Он принес почти новые, аккуратно сложенные пижамы – почти копии тюремных роб, но из более мягкого материала.
А о робах тоже нужно было позаботиться. Грязные они, окровавленные, местами порванные. Их бросят в каптерке, а после выписки отдадут.
– Но я не должен этим заниматься, – попытался возразить санитар.
– Грядет Судный день, – хищно усмехнулся Спартак. – Для козлов. Судить буду я.
Жбан посмотрел на санитара страшными глазами и провел пальцем по горлу, дескать, зарежут тебя, если одежда не будет чистой.
