В зале смычок деликатно взрывается, волны музыки проникают глубоко, будоража сердца и разум. Муркав кожаной тужуркой сидит там, наган из-под полы выпирает, патлатый лабух держится за высокую ноту, несмотря на трудности. Талантливый очкарик же виртуозно играет скрипку, его искусство вызывает слезы и восхищение....
– Крысятничество, вот как это называется! А за крысятничество в приличном обществе убивают, понял?
– Эй, ты не колотись, не надо, – мотнул головой Косой. – Мы тебя вчера из кабака на себе тащили.
– И что? Если на себе тащили, значит, я вам должен? Так я бы с вами расплатился. А так, получается, что вы скрысили мои деньги...
– Ты не нам должен, ты в кабаке был должен. Мы же тебя утащили, а за поляну не заплатили. Ну, мы эти деньги и достали, чтобы в кабак отнести. А потом подумали, что нам они нужней. Вот, бухла накупили.
– Да хрен с этим кабаком, не обеднеют! А эти, ну, которые с волыной, они куда делись? – потрогав шишку на лбу, спросил Фурман.
– Забрали своих телок и ушли... Ну, и мы тебя утащили...
– А пика где моя?
– Не знаю, не было ничего, – пожал плечами Горемыка.
– Какие они, на фиг, крутые? – презрительно скривился Фурман. – Да если б не волына, я бы его на запчасти...
– Так ведь была же волына. Была. Значит, он крутой, – не согласился с ним Косой.
Юра озадаченно ковырнул пальцем в носу. Что ни говори, а логика железная.
– Ничего, я эту падлу еще найду! – пригрозил он.
– А если найдешь, то что? – насмешливо сощурился Горемыка.
Водка сняла с него похмелье, и сейчас он находился в состоянии промежуточной трезвости – еще не пьян, но уже слегка под градусом.
– Завалю!
– У него же волына.
– Я не Александр Матросов, чтобы на амбразуру бросаться. Сзади зайду.
– Слова это все, – покачал головой Горемыка. – Не станешь ты его валить. Зачем тебе это?
– А давай забьемся, что завалю!
– И что, если завалишь?
– А в рабство ко мне пойдешь!
– Чего?!
– Работать на меня будешь.
– Грабанем, что ли? – скривился в раздумье Горемыка.
