В черном платье и кожаных ботинках, женщина движется с уверенностью. Она словно выходит из другой жизни, где все было стильно и дорого. В этот вечер она пришла в лучшую одежду для ужина с другом. Открывая дверь, она не забывает о своем малыце Банди, угощении которого она бережно заботится, хотя и знает, что он будет немного одиноко без хозяйки....
Что мне делать? Антон ищет ложные способы меня оправдать, оставляет окно для надежды. Как сказать, чтобы он понял, но при этом не сделать ему больнее?
— Я ничем не жертвую. Это не спонтанное решение… Я все обдумала. Так будет лучше и честнее по отношению к нам обоим.
Его глаза гаснут, а мне становится по-настоящему больно. Почему в жизни нет идеальных решений и даже самое правильное обязательно причинит боль другому? Почему близких людей суждено терять? Сейчас я отчаянно хочу сохранить Антона в своей жизни. Хочу, чтобы он не страдал из-за меня, чтобы все чувства помимо дружеских с его стороны испарились, и чтобы мы вновь стали просто друзьями.
Антон прижимается затылком к подголовнику и смотрит в потолок, обтянутый алькантарой. Это благодаря ему я знаю, что такое алькантара и чем наппа отличается от обычной кожи.
— Прости меня, пожалуйста, — шепчу. Хочется коснуться его руки и сжать, но я не хочу делать хуже.
Я осторожно снимаю с плеч его куртку, ощущая, как влажнеют глаза, берусь за гладкий металл ручки.
— Я желаю тебе огромного счастья. Ты навсегда останешься для меня родным человеком.
«После», которое меня согрело.
Ответа не следует, и через секунду я оказываюсь на воздухе. В груди горит, едкая соль выжигает на щеках огненные дорожки. Рев глушителя — и машина Антона срывается с места.
— Пожалуйста, поезжай осторожнее, — всхлипываю в темноту.
Хуже мне было лишь однажды — полтора года назад. Тогда пахло сигаретным дымом, а сейчас выхлопными газами.
Я даю себе две минуты, чтобы опомниться, пригладить волосы и смахнуть слезы. Я на работе, и внутри меня ждет Виталина. А еще Булат.
Виталина не замечает мое заплаканное лицо, потому что разговаривает по телефону. Неопределенно указывает рукой за стойку и, стуча каблуками, уносится в фойе.
Я опускаюсь на стул, трогаю глаза, промакиваю остатки влаги с ресниц. Как перестать думать? Как перестать волноваться? Как заглушить вину?
— Поговорили, — раздается сверху.
Он не спрашивает, не требует, не упрекает. Констатирует. Все ответы написаны у меня на лице.
— Я сделала ему больно, — хриплю, глядя перед собой.
— У тебя были другие варианты?
Я мотаю головой.
— Нет… Но все равно очень больно. Не могу… — слезы вновь заволакивают мне глаза, а немой всхлип сгибает меня пополам. — Ничего не могу…
— Я знаю, — голос над мной звучит понимающе и почти мягко. — Нужно будет потерпеть.
